— Это несложно, — утешила она меня благодушно. — Подумаешь, пару раз упадешь оземь или лошадь понесет.
— Пару раз?
— Может и пяток. Без труда ничему не научиться.
Я не была уверена, что мне нужны такие знания.
— Вы не хотите сегодня прокатиться к водопаду, госпожа? — на всякий случай схватилась я за соломинку. — Там могут быть ваши друзья.
— Нет, не хочу, — тряхнула она головой. — Маменька сказали, что мы вскоре поедем на неделю или две в гости. Я еще успею повеселиться и устать от них.
Я немного воспрянула духом. Поехать в гости означало, что наступят дни относительной свободы, когда все мои дела сведутся к тому, чтобы одеть госпожу поутру и раздеть перед сном да чистить ей одежду. Удивительно, как меняются желания! Когда-то я мечтала о корочке хлеба, а теперь мне ничего не надо, кроме одиночества.
Конюх прислал одежду со своим мальчишкой, и баронесса велела ему почистить и оседлать ее лошадь и какую-нибудь смирненькую — для меня. Пока она отдавала приказания, я стояла с чужим нарядом в обнимку и чувствовала себя удивительно глупо — даже от пухлого свертка с одеждой несло терпким лошадиным запахом.
За эти полгода я еще вытянулась, но рубашка взрослого мужчины была мне велика: ее рукава начинались у моих локтей, пузырем спускаясь к запястьям. Баронесса решительно застегнула мне манжеты, но даже так моя ладонь свободно проскальзывала сквозь них. Такая же печальная участь подстерегала и остальные предметы гардероба — все было безнадежно велико, и баронесса развеселилась, пока наряжала меня, точно одну из своих кукол, хотя я была готова расплакаться от стыда. Она повязала мне на голову один из своих платков и заявила, что я похожа на беглого разбойника, который отбился от шайки и плутал по лесам и горам, пока не отощал. Я криво усмехнулась и помогла переодеться ей — времени на это ушло куда как меньше.
Рукава я подвернула, но мальчишка конюха подавился смехом, когда увидел меня щеголявшей в старых сапогах баронессы, в длинных кожаных перчатках и одежде с чужого плеча. Еще смешней ему было глядеть, как я пытаюсь залезть в седло, повиснув на стремени, обламывая себе короткие ногти. Лошадь он действительно дал мне смирную, такого меланхоличного нрава, что она будто и не видела, что на ее спине что-то происходит. Баронесса держалась в седле как заправский кавалерист и комментировала мои попытки перекинуть ногу весьма саркастично. Семь потов с меня сошло, как говорила тетушка Амалия, пока я, наконец, не оказалась наверху, но переводить дух еще было рано: медленным шагом моя гнедая лошадь тут же пошла к своей товарке. Наверное, так себя чувствует человек на лодке без весел — полная растерянность и качка, пока тебя уносит по воле волн в неведомые дали.
— Хватай поводья, — велела мне госпожа, и я послушно взялась за них, не сообразив от волнения, что их надо натянуть. Мальчишка помог остановить непокорное животное, и гнедая кротко фыркнула.
Мы сделали несколько кругов по саду — баронесса впереди, я за ней, — чтобы мне привыкнуть к седлу и научиться поворачивать. Госпожа покрикивала на меня, что лошадь должна знать, кто здесь хозяин, но тут же с сожалением добавляла, что из-за низкого происхождения мне это будет трудно понять.
— Довольно, — наконец заявила она, и я перевела дух.
— Можно спешиться? — робко поинтересовалась я. Баронесса обернулась ко мне и взглянула на меня, как на сумасшедшую.
— Мне надоело ездить здесь как в манеже. Карл-Йозеф говорил, что лучший учитель — это опасность, когда не знаешь, что делать дальше. Поедем на дорогу!
Я отчаянно вцепилась в поводья, и моя гнедая недовольно запряла ушами и остановилась. Госпожа подъехала ко мне и заявила:
— Вознеси благодарность, что мне не хочется сегодня быстрой езды! Ты и представить себе не можешь, — она неожиданно мечтательно улыбнулась, — как прекрасно вакхическое безумие, когда пьянит не вино, а воздух, и ты скачешь где хочешь и как хочешь, через леса и поля, чужие дворы и деревенские улицы. Все равно, попадет ли кто под копыта твоей лошади, главное — не останавливаться, чувствовать себя подобно Диане.
Она улыбалась. Мне ясно представилась картина, как баронесса несется на меня, с непокрытой головой, в глазах — безумная радость, и я не успеваю отойти с дороги. Меня передернуло, но госпожа ничего не заметила.