Мы неспешно проехали сквозь старые кованые ворота усадьбы; привратника не было видно, а над крышей его сторожки вверх поднимался столб темного дыма. Солнце уже поднялось высоко и немилосердно жарило, но, к счастью, дорога вела через густой лес, и здесь, в холоде и тени, над непросохшими от вчерашнего дождя лужами, вилась мошкара. Пахло сосновой смолой и черникой, сырой землей и грибами; то и дело через дорогу перепархивали птицы, и госпожа указывала на них хлыстиком, поясняя, вкусны ли они и как ставить на них силки.
Вскоре мы нагнали старика, тащившего на спине вязанку хвороста. Он еле переставлял ноги, изможденный усталостью, и был, похоже, глуховат, потому что не услышал нашего приближения. Баронесса сделала мне знак молчать и, когда оказалась рядом с ним, громко гаркнула у него над ухом. Несчастный повалился на колени и мелко принялся креститься; хворост рассыпался по земле. Одежда у старика держалась на честном слове — короткая суконная куртка пестрела заплатками, и те уже полуистлели, а потертая шляпа блестела, точно смазанная маслом.
— Ради Святой Девы, не трогайте меня, — он близоруко прищурился, когда поднял голову, и баронесса засмеялась, глядя на его обеспокоенное лицо. — Бедняк я, и карманы пусты… Жизни-от не лишайте. Вы же господа знатные да хорошие, — он перевел взгляд на меня, и почему-то мне стало стыдно за то, что мой желудок был полон, и я здесь пыжусь, точно знатная дама по рождению.
— Не скрипи, как несмазанное колесо, — велела ему госпожа, — собирай свой хворост. Мы пошутили. Да и кто осмелится в этих владениях бесчинствовать?
— Разбойники, видать. А, может, и господа развлекаются, разве ж поймешь?
Баронесса ударила его хлыстиком по плечу.
— Думай, что говоришь, болван!
Старик уткнулся носом в землю, и я отвернулась.
— Разбойники вчера ночевать изволили в деревне, которая в полудне пути отсюда, — подобострастно сказал он. — На потеху куриц били, девок двух испортили. Заплатили, так да, но только на эти деньги ни приданого за порченую не соберешь, ни птицы не купишь.
— Совсем из ума выжил, дерево старое! — баронесса презрительно фыркнула. — Это как раз господа были, какие уж там разбойники? Разбойники убили бы, да последние штаны бы сняли, понял?
— Понял, понял, юный господин, — старик мелко затряс головой, не смея поднять головы, и седой клок волос показался из-под шляпы. — А убивать – на то у нас оборотень завелся. Опять девку мертвую нашли-от. Горло разворочено, все в крови, грудь искусана, будто зубастый младенец молоко сосал...
— Так волк ее задрал.
— Никак не может быть, миленький господин. Ее еще снасильничали перед этим.
Я вздрогнула. Баронессе, похоже, этот разговор тоже не нравился, и она нахмурилась.
— Днем оборотни не ходят, — заметила она. — Потусторонний мир под солнцем своих дверей не открывает.
Старик поднял голову и тупо уставился на нее, не поняв ни слова. Баронесса тяжело вздохнула и махнула рукой.
— Поехали, — велела она мне и тронула лошадь под непрерывные благодарности старика. Моя гнедая послушно пошла следом, и только, когда мы добрались до поворота, я обернулась. Крестьянин ползал на коленях в грязи, собирая хворост.
— Надо было взгреть его хорошенько, — проворчала баронесса. — Темные люди эти крестьяне. Толком ничего не видели, благородных людей осмеливаются хаять, а потом оборотни у них везде да разбойники… Ты веришь в оборотней, Камила?
Вопрос был неожиданным, и я задумалась.
В детстве я пугалась историй о кавалере с гусиной лапкой, который в полнолуние стучится в дома к тем, кто потерял родных; и о колдуне, который не мог умереть из-за проклятия и алкал человеческой крови; и о мельнике, превращавшемся по ночам в мохнатого зверя, потому что он поспорил с самим дьяволом… Дядя рассказывал, что в давние времена он служил на подхвате в одной из имперских комиссий, которые искали следы упырей. Он говорил, что во времена его молодости не проходило и недели, как находили обескровленных людей, и лишний раз никто не выходил из дома, после того, как садилось солнце. Однажды, когда он был ребенком, собственными глазами ему довелось увидеть покойного друга: тот стоял в тени дома и манил его к себе, не произнося ни слова. Щеки у мертвеца были румяными, а глаза похожи на два уголька; дядю спас лишь верный пес, который завыл так отчаянно, что дядя очнулся и со всех ног бросился в дом, трижды перекрестившись, и после этого он долго не выходил по ночам наружу. Знатные люди из комиссии велели вскрывать подозрительные могилы, чтобы успокоить местных жителей, но в одной из могил они нашли покойника, не тронутого гниением, и в его скрюченных пальцах были зажаты остатки чужой одежды. Дядя не любил говорить, что было дальше, искусно переводя тему или раскуривая трубку над свечой, и мы с моими кузенами, как назвала бы их баронесса, часто играли зимними вечерами под кухонным столом, представляя, как мертвец встает из гроба и ловит новую жертву.