Наверное, если б моя жизнь текла и дальше тихо да размеренно в родных краях, оборотни и ожившие покойники пугали бы меня до икоты. Но мне довелось увидеть людей, кто был много хуже любого кровососа, и каждый из тех, кто ходит по улицам, наверняка таил в себе выгребную яму из пороков и тайн — куда там безобидному упырю, который всего лишь убил бы тебя.
— Нет, не верю, — мой голос прозвучал не слишком твердо, и госпожа рассмеялась, назвав меня врушкой.
— А я верю, — сказала она серьезно, когда отсмеялась. — Мне иногда кажется, за пудрой и румянами некоторых гостей, которые являются к моим достопочтимым родителям, скрываются неупокоенные. Если их умыть, то у кого-то появится свиной пятачок или волчья пасть, а кожа станет серой и кое-где покажется кость!
Баронесса неожиданно пришпорила лошадь и пустила ее вскачь. Я изо всех вцепилась в поводья, потому что гнедая послушно последовала примеру своей товарки, и при каждом ее движении мне казалось, что еще чуть-чуть и я вылечу из седла.
— Стой! — умоляла я лошадь, склонившись к ее шее; я пыталась натянуть поводья, но не могла, она упорно рвалась вперед, не обращая ни малейшего внимания на неопытного всадника. Силы у меня иссякли, и я со слезами подчинилась судьбе, моля ее о том, чтоб выжить в бешеной скачке и не расшибить себе голову, когда полечу вверх тормашками; но кто-то властно гикнул на весь лес, и гнедая, дрожа, остановилась.
— Ну и ну, вот так встреча!
Нарядно одетый юноша с брезгливо оттопыренной верхней губой улыбался, прямо сидя в седле, и я не поняла вначале, к кому он обращается, хотя смотрел он прямо на меня. Его спутник в выцветшем черном камзоле мрачно уставился на гриву своей лошади. Юноша повернулся к баронессе, которая гарцевала рядом с ним.
— Неужто матушка разрешила тебе ездить в мужском седле, сестренка?
— Я не ждала вас так скоро, дорогой брат, — ледяным тоном ответила баронесса. Она была здорово раздосадована неожиданной встречей. — Надеюсь, вы не расскажете нашим достопочтенным родителям?
— Узнаю нрав своей сестры! Да я и сам не думал, что так быстро управлюсь, но остался на мели, и мы решили не тратить время в Вене, — признался он. Я наконец-то перевела дух и взглянула на него пристальней: у брата баронессы было бледное и мягкое лицо, напоминавшее сырое тесто, но держался он гордо. Я еще ни разу не видела его, потому что полгода он провел в полку, где, по слухам, тратил деньги направо и налево, и барон частенько выговаривал своей жене за то, что она чересчур его балует.
— А почему господин Штауфель со мной не здоровается? — ненавязчиво поинтересовалась баронесса. — Неужели он забыл обо мне?
— Вы очень выросли, Коринна, — тихо заметил тот, кого назвали господином Штауфелем, и поднял голову. Он был старше Карла-Йозефа, брата баронессы, лет на пять, и у меня почему-то заболел живот, пока я смотрела на его жесткое, неприятное лицо. Он поцеловал баронессе руку, и неожиданно мне захотелось оказаться в своей комнате. Я неловко наклонилась в седле, чтобы спрятать лицо, и неожиданно выскользнула из стремян и упала на землю, больно ударившись плечом.
Никто не поторопился помочь мне, и я кое-как встала, цепляясь за сбрую лошади. Ноги у меня дрожали, зад болел, и я чувствовала себя, будто перед приступом лихорадки.
— Где ты нашла этого оборванца, сестренка? — Карл-Йозеф глядел на меня в упор, сверху вниз, и я опустила глаза. — Только не говори мне, что это твой конюх.
— Это не оборванец, а моя собственная служанка, — надменно возразила баронесса. — Я хотела прокатиться к озеру без вороха слуг.
— Служанка? Она же не умеет держаться в седле.
— И что? Верховая езда не латынь, знаете ли.
— А ты стала еще несдержанней на язык, — неодобрительно заметил он. — Съездишь на озеро в другой раз, а сейчас – давай-ка домой, если не хочешь, чтобы родители узнали о твоих проделках. Штауфель, не подвезешь ли служаночку? Смотри, как она скромна, сама невинность, хотя щеголяет в штанах, точно венская бабочка, — брат баронессы отпустил дробный смешок, и я покраснела, а баронесса возмущенно фыркнула.
Господин Штауфель молча подъехал ко мне и помог мне забраться в седло перед ним. От него пахло так странно, что у меня закружилась голова, и тошнота подступила к сердцу. Он крепко меня обнял, и страх парализовал меня, как будто вокруг я оказалась в объятьях огромной змеи. Я искоса взглянула на него: обыкновенное лицо, изрытое оспой, почти ничем не примечательное, но тут же отвела взгляд, как только он посмотрел в ответ. Мне отчего-то казалось, что он знает меня, а я — его, и нас связывает нечто, что крепче любых уз.