На обратном пути он пару раз обратился ко мне, но я будто одеревенела и только кивала или отрицательно мотала головой, цепенея, как только он наклонялся к моему уху. Баронесса и ее брат оживленно беседовали, беззлобно, но безжалостно подкалывая друг друга, и в другой раз я бы с интересом прислушалась к этой беседе, чтобы окунуться в мир, который мне был неведом, в отношения, о которых я могла только мечтать. Гнедая шла на поводу, теперь совсем смирная, и не пыталась больше показывать свой норов. Я бессмысленно глядела перед собой и мечтала, чтобы дорога назад закончилась как можно скорей. Старика с хворостом на обратном пути мы не встретили, должно быть, убрался подобру-поздорову, и я ему позавидовала.
В усадьбе нас уже ждали, и мне досталась от самой баронессы пощечина за то, что я потакаю капризам ее дочери, и вторая — за то, что сама осмелилась одеться в мужскую одежду и позорю свой пол, который дарован мне Господом. К счастью, хозяйка была слишком рада приезду сына, иначе мне бы досталось побоев куда как больше — за себя и за юную госпожу. С пылающими щеками я отправилась к юной баронессе, чтобы уговорить ее привести себя в божеский вид, но и она отругала меня за то, что я, подобно черни, не могу удержаться в седле.
В этот день у меня все падало из рук, но госпоже было не до меня. К вечеру приехали первые гости, прослышавшие о том, что вернулся молодой барон, и дом заполнился людьми и их слугами, каждого из которых надо было устроить на ночлег. Меня не порадовал ни разноцветный искусный фейерверк в саду, ни остатки от пира, которые отдали слугам, потому что невольно я все время натыкалась на господина Штауфеля, который точно нарочно попадался мне на глаза. Юная баронесса грозно поглядывала на меня, но ничего не говорила; у меня было чувство, что гроза еще впереди, и, как оказалось позже, я не ошиблась.
Праздник в честь возвращения сына рос и ширился, и приезжали все новые гости со своими семьями, и некоторые из них вознамерились остаться на несколько недель, и потому теперь я вставала куда как раньше, а ложилась позже — забот у меня прибавилось, а остаться в одиночестве не удавалось вовсе, даже когда мне надо было сделать тайные дела, которые не показывают чужим глазам; я все время была в компании иных служанок, старых и малых, которые безумолчно болтали, пока их господа были заняты разговором или обедом. Я не принимала в их беседах участия и вновь прослыла гордячкой, которая гнушается водиться с равными себе, особенно после того, как прогнала красавца Ганса, который пригласил меня сходить с ним на танцы, когда суета закончится. Он слыл сердцеедом, и так самодовольно вскидывал квадратный подбородок, когда подходил к женщине, что мне сразу хотелось спрятаться от него и его сального взгляда. Он любил подстерегать девушек у выхода с кухни, чтобы заигрывать с ними, и один раз мне не повезло при нем застирывать рубашку юной баронессы. Ганс беззастенчиво пялился на меня сзади и подзуживал, что такое белье стирают не руками, мол, правильной прачке пристало снять чулки и плясать в тазу, придерживая юбки, но я боялась его и оттого делала вид, что не слышу его и не вижу.
Юная баронесса теперь была часто задумчива. Вокруг нее роем вились кавалеры, несмотря на то, что мать не разрешала ей долго задерживаться у взрослых, отсылая иной раз играть с детьми. Госпожа приходила в бешенство, когда слышала эти слова, и даже под белой краской на ее лице я замечала, как она покрывается красными пятнами злости. Негодование ее изливалось на меня: наедине баронесса цеплялась к самым моим безобидным жестам, обвиняя во всех смертных грехах, и лишь изредка говорила, что мать ее молодится, не хочет быть старухой, и мечтает, чтобы ее дочь навсегда осталась неразумным несмышленышем. Она заставляла меня лгать ее родителям, что она неважно себя чувствует, что ею овладела тяга к знаниям, что ей хочется побыть в одиночестве, но сама отправлялась на прогулки с подругами и кавалерами, и я видела, кто ей нравится — тот, кого я все еще не могла перестать опасаться.
Слишком часто она глядела на господина Штауфеля, когда в саду устраивали игры и развлечения для гостей, и всякий раз оказывалась где-то рядом с ним. Думаю, он знал, что сестра его друга влюбилась в него и, как капризное дитя, желала, чтобы любимый принадлежал ей до мозга костей. Баронесса не говорила мне об этом, но все ее поступки, все ее помыслы сводились к этому человеку, и я иногда осторожно намекала, что стоило бы подумать о почтенных родителях и вести себя достойно своего рода. На это она огрызалась, что я брюзжу как старуха, и что она прикажет мне отправиться назад на кухню мыть горшки, и там для меня самое место. Угрозы своей баронесса выполнять не торопилась, и я по-прежнему сопровождала ее во всех ее затеях, разве что отказывалась вновь садиться на лошадь.