Я помогала им встречаться и лгала ее матери, выгораживая баронессу во время их кратких свиданий. Больше они не уходили так далеко, и им редко удавалось остаться наедине, чтобы не вызывать подозрений у прочих — поцелуи в укромном месте, записки, стихотворения — мне кажется, даже ее брат не подозревал о том, что творилось на душе у его сестры. Зато он заметил, что я слишком часто оказываюсь рядом и всякий раз отпускал скабрезные шутки за моей спиной, подгадывая миг, чтобы они дошли до моих ушей. Со служанками он не церемонился, и, как мне довелось обиняком услышать, несколько раз они с господином Штауфелем ездили в деревню, чтобы портить девушек.
Этот слух дошел и до баронессы, и в тот день она сказалась больной и не пожелала выходить из своих покоев. В чем-то госпожа и правда была больна — словно запертая в клетке дикая рысь, она меряла спальню шагами, от окна к дверям и назад, резко разворачиваясь, хмурясь, как будто вела внутри себя долгий и тяжелый разговор. Со мной она не говорила и отказывалась от еды, так что мне приходилось дважды относить поднос назад на кухню и безмолвной тенью маячить в углу, склонившись над шитьем, пока она не устала настолько, что рухнула без сил в постель.
Я укрыла ее и принесла разбавленного вина, чтобы смочить ей пересохшие губы, но она оттолкнула мою руку и упрямо отвернулась.
— Надо выпить, госпожа, — велела я, и она взглянула на меня. Глаза у нее нехорошо блестели. — Иначе ваша матушка позовет доктора, и он сделает вам кровопускание, а вы плохо его переносите.
— Доктора? — она еле улыбнулась, и мне это понравилось: значит, не все было так плохо.
— И доктора тоже, — кивнула я.
Баронесса вздохнула, и я помогла ей приподняться с подушек, чтобы она не подавилась, пока пьет. Взгляд у нее стал чище, но она вздохнула еще раз и обняла меня за шею и уткнулась мне в плечо. Я неловко погладила ее по голове.
— Что мне делать, Камила? —спросила госпожа, отстранившись. Она глядела на меня так, как будто я могла ей помочь. Мне хотелось ответить, что ей надо выкинуть возлюбленного из головы, но я молчала. — Это не может быть правдой. Он не может делать такого… сейчас.
— Его могли оклеветать, — неохотно отозвалась я, и баронесса с надеждой вцепилась мне в руку. — Но, моя госпожа… Мужчины часто ходят к продажным женщинам… или к тем, кто не откажет, чтобы успокоить свою похоть.
Я говорила эти слова, и ненавидела себя за это, потому что выгораживала убийцу, и вспоминала об Иштване, который шлялся где-то на просторах Европы и наверняка не отказывал себе ни в чем. Когда я представляла его с другой девушкой, мне становилось плохо до тошноты, и я могла понять баронессу в ее мучениях.
— Вы же не можете помочь ему в этом, чтобы не запятнать честь своей семьи, — я запнулась, но продолжила. — А женщинам положено смиряться.
Она буркнула под нос какое-то проклятье и оттолкнула меня. То ли вино, то ли мои слова воодушевили ее, и баронесса вскочила на ноги, чтобы броситься в соседнюю комнату, которая считалась учебной — здесь в шкафу стояли никому ненужные книги по математике, тригонометрии, географии, астрономии и прочим наукам, а вместо картин на стенах были развешены дурно сделанные чучела зверей и птиц, уже тронутые молью и тленом. Я последовала за ней, предчувствуя недоброе, но она всего лишь взяла со стола чернильницу и заточенное гусиное перо, обожгла меня взглядом и вернулась назад.
— Я напишу ему, — заявила моя госпожа и решительно отворила ящичек своего бюро, чтобы достать бумагу для письма. Я не стала любопытствовать, чтобы не навлечь на себя ее гнева, да она бы и не ответила мне, потому что не любила, когда слуги лезут не в свое дело. Мне оставалось лишь молиться, чтобы она порвала эти отношения, и я мечтала об этом всем сердцем.
Черновик она порвала на мелкие кусочки, чтобы после сжечь, а само письмо старательно запечатала и велела мне отнести его и вручить лично в руки. Я сделала книксен, приняв ее приказание, и спрятала письмо за лиф корсета, но все мои надежды на лучший исход исчезли, когда она добавила:
— Приготовь мне одежду сегодня к вечеру и сделай так, чтобы я могла беспрепятственно выйти из дома.
За дверью мне захотелось выкинуть письмо в отхожее место, чтобы не передавать его Штауфелю, но этот глупый поступок не изменил бы ничего, и я это понимала. Мне нужно было знать, о чем баронесса пишет своему возлюбленному, и я шмыгнула в пустую гостиную и вынула записку, спрятавшись за шелковой ширмой. Меня поджидало жестокое разочарование: моя госпожа писала по-французски, подражая несчастной героине модного в то время романа, и ее слова остались для меня тайной. Я сложила записку вчетверо и убрала назад, но тем временем в комнату кто-то вошел, тайно и тихо, подобно мне.