Неслышно я села на одно из кресел у ломберного столика, чтобы незваный гость не увидел моих ног сквозь резной низ ширмы, и затихла. Мне казалось, что мое сердце бьется так сильно, что его слышно в самых потайных уголках дома, и я задержала дыхание, отчаянно опасаясь икнуть или закашляться.
Некто прошел на середину комнаты и замер. На окне жужжала большая муха, и мне уже начало казаться, что я ослышалась, когда неизвестный прошел к камину, наклонился над ним, лязгнул кочергой, поворошил угли и так же тихо вышел. Я выждала еще несколько минут и глубоко выдохнула; теперь, когда опасность миновала, мне стало непонятно, чего я так испугалась. Все еще опасаясь шуметь, я поднялась и подошла к камину. С виду все было, как должно, но из любопытства я помешала угли и в самом низу увидела оборванный кусок льняной ткани, будто от чепчика. Я наклонилась и двумя пальцами вынула его, стараясь не перепачкаться в саже и золе: кто же выкидывает ткань, если ее можно отнести старьевщику? Ткань я завернула в платок и положила в карман. Я не знала, что с ней делать, но меня не покидало чувство, что это очень важно.
В соседней зале послышались громкие голоса: господа возвращались с прогулки, и я скорей попятилась прочь, в ту дверь, откуда явилась.
Господина Штауфеля я застала через полчаса в библиотеке: они с братом госпожи курили и пили жженое голландское вино, неспешно беседуя о лошадях. Я остановилась на пороге, но они не замечали меня, и тогда я смиренно попросила разрешения помочь мне достать книгу с верхней полки, если господа будут так милостивы. Карл-Йозеф приподнял бровь, как будто я помешала вести им философские беседы, но я лишь простодушно улыбалась, глядя на господина Штауфеля.
— Принеси ей лестницу, Штауфель, — велел Карл-Йозеф. — Мне нравится заглядывать служанкам под юбки.
Я покраснела, сжимая записку в кулаке, но промолчала; в конце концов, господин, увы, был в своем праве, и мне еще везло, что он ограничивался только словами. Возлюбленный баронессы нехотя встал и все же достал книгу сам. Он протянул ее мне, пытливо разглядывая мое лицо, и пока я принимала фолиант, который мне был вовсе не нужен, я вложила ему в ладонь письмо. Когда наши пальцы соприкоснулись, я вздрогнула, но его худое лицо оставалось таким же бесстрастным. Бормоча благодарности и признательности, я вышла прочь и уже у комнаты госпожи заметила, что мои пальцы испачканы в саже, и черный смазанный отпечаток остался на толстой книжной обложке. Я нигде больше не испачкалась, и острая мысль иглой засела у меня в душе — тот остаток чепчика, возможно, принадлежал очередной жертве Штауфеля.
Баронесса воспряла духом, когда услышала, что письмо достигло адресата, и даже соблаговолила поесть, и отправила меня на кухню. Я выпросила у кухарки пирога, остывавшего к ужину и немного сливочного крема, и пока та, жалуясь на жизнь, откладывала мне еду, меня окликнул Ганс. Мы почти не разговаривали с ним с того вечера: я старалась избегать его, он тоже не горел желанием заводить со мной беседы, хотя за ужином часто посматривал на меня, как будто ждал чего-то. Я обернулась к нему, прижимая к животу бутылку с вином, и он кивком отозвал меня в сторону.
— Вот ты значит какая, — в голосе у него слышалось пренебрежение. — Заставила меня думать, что невинная овечка…
— О чем ты толкуешь?
— Само целомудрие в этих глазах! — он тихо выругался и схватил меня за руку. — Я тебе не гож, а с господинчиком ты крутишь. За спиной у своей хозяйки.
Я оглянулась, чтобы увериться, что нас никто не слышит. Кухарка перестала ворчать и, кажется, с интересом подалась в нашу сторону, превратившись в слух. Нож ее замер, и она не торопилась нарезать пирог.
— Нет, — наконец ответила я, — ты ошибаешься. И сейчас не время говорить об этом.
Он еще раз выругался и дернул меня за руку так, что я еде удержалась на ногах и чуть не выронила вино. Ганс вложил мне в пальцы хрустнувшую бумагу, притянул к себе и попытался поцеловать, но я отвернула лицо и уперла ему в живот горлышко бутылки.
— Отпусти меня. Или я все расскажу хозяйке.
Повиновался он с неохотой, и, видно, еле удержался от того, чтобы не сказать еще пару грубых слов. Пусть его, пусть думает, что это я пытаюсь соблазнить Штауфеля, всяко лучше, чем если кто-то узнает, что баронесса пренебрегает своей честью. Неясная, мутная мысль родилась в моей голове, и я задержала Ганса, схватив за рукав рубашки. Он вопросительно взглянул на меня, но я молчала, и тогда он ушел прочь, грубо разжав мои пальцы.