— Посмотрела?
Она скривила рот, и эта гримаса изуродовала ее лицо.
— Да уж, на всю жизнь теперь запомню. Он меня из-за тебя оставил, из-за тебя его и повесят.
— Сначала пусть поймают.
— А ты что, не слыхала? — голос у прачки задрожал, но уже не от гнева, а от слез, и на щеках выступили красные пятна, перебивая румянец из свекольного сока. — Этой ночью его привезли в городскую тюрьму, и уже собирается суд!
Сердце у меня упало. Видит Бог, не желала я Гансу такой судьбы. Я молча глядела на девку, по щекам у которой текли злые слезы отчаяния, и на душе у меня было так пусто, что я не могла вымолвить ни слова. Курносый нос ее распух и покраснел от слез, и она, путаясь в складках юбки, спрятала деньги в карман. На меня девица больше не смотрела, как будто меня не существовало, и, когда за ней закрылась дверь, я взяла белье в охапку, не заботясь о том, чтобы его не помять, и пошла наверх, в комнату госпожи.
Я тщательно укладывала ее одежду в сундук, пересыпая сухой лавандой, но мысли мои были далеко отсюда: я не могла не думать о Гансе. Левая ладонь нестерпимо зачесалась. Старая примета говорила, что такой зуд к деньгам, но мне он показался знаком: правдой или неправдой нужно попасть в город и там рассказать все о Штауфеле и его делах. Нельзя было допустить казни невинного — я должна была искупить грехи. Я верила, что Ганс никого не мог убить, хоть и ясно помнила его угрозы. Но слова и дела не всегда ходят рука об руку.
Моя госпожа была в саду: она читала матери вслух, нежась в рассеянной тени деревьев, пока Замир отгонял от них мошек и мух большим опахалом из разноцветных страусовых перьев. Баронесса задремала под убаюкивающее чтение, и моя госпожа делала паузы между предложениями все длинней и поглядывала на мать, чтобы убедиться в том, что та действительно спит. Она увидела меня и вытянула шею, беспокойно подняв бровь. Я умоляюще поманила ее к себе, и моя госпожа тихо выбралась из кресла, чтобы не побеспокоить мать. Путаясь и запинаясь, я пояснила ей, что мне надо уйти, прямо сейчас, и этот день можно вычесть из моего жалования, но остаться я никак не могу. Чем дальше она меня слушала, тем сильней на ее лице отражалось разочарование.
Баронесса оглянулась на спящую мать, чтобы после шепотом спросить у меня: зачем мне нужно отлучиться. Молчать не было смысла, и я рассказала ей о том, что Ганс в тюрьме.
— А, последний поцелуй возлюбленного, — невесело сострила она, но уйти разрешила, наказав вернуться до рассвета. Госпожа добавила, что если ее спросят, то она скажет, что я ушла к доктору по важному делу. Тогда мне не пришло в голову, как двусмысленно прозвучит эта фраза, и я в благодарность расцеловала баронессе руки.
Перед уходом я зашла на кухню, чтобы взять чего-нибудь перекусить в дорогу. Здесь уже все знали, и разговор на кухне смолк, как только я отворила двери. Кухарка пристально следила за каждым моим движением, точно глазастая хищная птица, и я видела, что она жаждет вцепиться в меня и выпытать все, что у меня на душе; они ждали, когда я начну разговор, чтобы начать жалеть меня и обсасывать наши косточки, но я не проронила ни слова, только взяла ячменных лепешек, немного мяса и вина. Теплый ноздреватый хлеб в руках напомнил мне об Иштване и о днях свободы, когда лепешка была лакомством; если б он оказался на месте Ганса, я бы сделала все и даже больше, чтобы освободить из тюрьмы. О Гансе я могла позаботиться лишь как сестра о брате: накормить, утешить и рассказать правду.
После долгих дождей день выдался неожиданно жарким для конца августа, и я сняла туфли и чулки, чтобы не снашивать их. Ветер вздыхал в шелесте начинающей желтеть листвы, и из глубины леса доносилась дробь дятла. На дорогу передо мной выскочила белая трясогузка и побежала впереди меня, быстро перебирая тонкими ножками, длинный хвост качался вверх и вниз. Изредка птичка останавливалась и вопросительно, по аристократически наклоняла головку набок — она напоминала кокетку на балу, и в другой раз я бы улыбнулась. Холщовый мешок с едой и обувью натирал мне плечо, но если бы мысли могли обрести плоть, то они стали бы хуже цепей каторжника.
До городка я добралась после обеда, когда солнце обратило свой взор на запад. Через ворота меня пропустили без помех, и за пфенниг я расспросила разносчика, попавшегося мне на дороге, где найти тюрьму и дом судьи. Разносчик был так добр, что проводил меня почти до самого тюремного входа, и перед серой каменной стеной моя душа ушла в пятки. Половину припасов я отдала стражникам — необходимая дань, чтобы пройти внутрь, — и оказалась в застенках. Здесь было зябко, и внизу кто-то молился и плакал, как будто грешник взывал из ада. Его голос отражался от стен, множился, гремел, и сердце у меня зашлось, когда он внезапно взмыл вверх и оборвался.