— Но ведь… — я растерялась. Об уликах я и не подумала. — Но ведь не только ему сапожник делал сапоги, господин судья. Я уверена, кто убийца, и это не он.
— И кто же?
Я почти не колебалась, прежде чем назвать его имя.
— Человек по имени Эберхардт Штауфель. Он гостит сейчас у моих хозяев, господин.
— Почему же ты так уверена, дитя?
— Я видела, как он возвращается в ту ночь на рассвете. И еще я видела его перед другим убийством.
— Перед другим убийством?
— Да… Это было год назад, в Буде.
Судья долго и испытующе смотрел на меня, откинувшись в кресле, пока я не начала теребить край своей холщовой сумки.
— Это очень серьезное обвинение, — неторопливо заметил он. — Ты еще можешь взять свои слова назад, девочка. Подумай об этом. Если ты откажешься, мне придется посадить и тебя под замок, потому что клевета на достойного человека наказывается сурово. Пока она не доказана, под подозрением остается клеветник. Не думаю, что это понравится твоим хозяевам.
— Им это не понравится, — набравшись смелости, шепнула я. Голос почти пропал, словно я наелась снега. — Но это правда. Я знаю, он виновен.
— Стоит ли тебе рисковать своим будущим? Если он друг твоих хозяев, то у него есть деньги и связи. Они перевесят слова служанки. А дознание? Его ты не боишься?
— Боюсь, господин судья, — я не лгала; мысль о пытках вызывала дрожь, — но ведь убийства не прекратятся, если повесят невинного.
Звякнула крышка чернильницы. Мой собеседник не ответил, и его лицо стало строже, пока он глядел на неочиненное перо. Я опустила голову. Мне казалось, что меня будто унесло в утлой лодке на середину озера, и лодка протекает, и нет из нее спасения. Судья, похожий на борзую, чьего имени я не знала, мне не верил.
Он очинил перо и принялся писать, изредка прерываясь, чтобы задать мне вопросы: как меня зовут, что я видела в тот вечер, и что за убийство произошло раньше, и как я узнала убийцу. Я рассказала ему обо всем, умолчав только о месте убийства Аранки, и о том, что именно я нашла ее мертвой. Я еще надеялась, что он не узнает о доме греха, и о том, как меня подозревал капитан, а если узнает, то потом, когда настоящий убийца будет наказан. Он написал три письма, дождался, пока чернила высохнут, и запечатал их сургучом.
— Сдается мне, дитя, тобой движет желание справедливости. Если бы я был твоим отцом, то видела бы ты что или нет, я велел бы тебе позабыть об этом, — он говорил сухо, отрывисто. — Я вызову людей, которые отведут тебя в дом тюремного надзирателя. Там ты поживешь несколько дней, пока не будет доказана вина господина Штауфеля или твоя. Любовь — прекрасное чувство, — неожиданно добавил судья, — но глупость отвратительна.
Я покраснела и промолчала, хотя у меня было что сказать и о любви, и о глупости. Судья оказался добрей, чем мне мнилось, и я нисколько не возражала против того, чтобы пожить взаперти в доме у тюремного надзирателя. Господам придется отложить свой отъезд из-за разбирательства, но это меня волновало мало, и я почти не думала о них и о том, как вернусь в хозяйский дом.
В доме у надзирателя меня приняли хорошо. Его жена — вечно уставшая женщина лет двадцати пяти, — обрадовалась неожиданной помощи и беззастенчиво приставила меня к работе по дому. Я помогала ей с тремя детьми, с уборкой и стиркой, и, странное дело, на душе впервые было легко. Мне казалось, что уж теперь-то все наладится, и убитые будут отомщены, а невинные спасены, но никому не дано знать, что именно уготовано им Богом.
Глава девятнадцатая
Три дня я провела в гостях, и на четвертое утро пришла весть, что мне надо появиться перед судьей, но не в суде, а в его доме. Я попрощалась с каждым из детей, к которым успела привязаться, и поблагодарила хозяйку за гостеприимство — она смогла сделать так, что заключение не казалось мне тягостным, хоть выходить из дома мне было нельзя. Она перекрестила меня и благословила, хоть и осуждала меня за влюбленность в убийцу, и вначале подозревала во мне хитрую и пронырливую девку, которая прячется за маской покорности.
У дверей судейского дома стояла знакомая карета, и мне стало не по себе. Мой хозяин приехал — вот что значил этот поспешный вызов. На козлах сидел лакей и покуривал длинную трубочку. Он сплюнул мне под ноги табачной слюной и ухмыльнулся, но я сделала вид, что не заметила его презрительного лица, и поспешила пройти мимо. Мне отворила та же служанка. Она бесстрастно взглянула на меня и провела наверх. Из глубины дома слышались радостные детские голоса, и я мельком успела увидеть в приоткрытую дверь нарядную златокудрую девочку в розовых шелках, которая отталкивала блюдо со сластями. Я и не думала, что у судьи есть дети или внуки — он казался мне таким важным, точно был выше простых человеческих радостей.