Он отпер один из сундуков и любовно достал из него плеть, на мгновение прижав к груди, будто любимое дитя. Сердце у меня ушло в пятки, я вспомнила шрамы на спине у Аранки, которую сек любовник, и кровь, много крови. Палач тяжело вздохнул и подошел к месту наказания, а стражник зашел мне за спину и взял за плечи. Я ждала, что он подтолкнет меня и велит раздеваться, но вместо этого одноглазый сказал:
— Стой на месте и молчи.
Только когда палач резко, с оттяжкой, ударил по колоде, я поняла, что меня пожалели. Я вздрагивала всякий раз при гулком звуке плети; палач был силен.
— Если кто спросит, у тебя во рту был кляп, — добавил одноглазый, когда звон от последнего удара затих. Мне хотелось спросить, почему он меня спас и как мне теперь отблагодарить его, но на его лице застыло такое непроницаемое выражение, что я не решилась. За неповиновение он рисковал местом, и в его возрасте, наверное, трудней было найти новое.
Палач, придерживая двумя пальцами приказ, тщательно, но коряво расписался на нем. Он протянул его одноглазому, но отдавать не торопился.
— Две бутылки, — сказал палач и остро взглянул на меня, а потом назад, на одноглазого. — Неси, что получше.
— По рукам.
Они скрепили свой договор рукопожатием, и мой стражник сложил приказ трижды и спрятал во внутренний карман мундира на груди.
— Но в следующий раз ко мне не подходи из-за девок, — встрепенулся палач, когда мы пошли к двери. Он держал двумя пальцами очки, ни дать, ни взять ученый муж, которого оторвали от занятий. — Слышишь? Даже и не вздумай!
— Понял я, — с досадой отозвался одноглазый и легонько пихнул меня в плечо: выходи, мол.
Он вывел меня к воротам и отворил их передо мной. На часах сегодня стоял молоденький парнишка, и он с интересом глядел, как я медлю, вместо того, чтобы бежать со всех ног. Мне хотелось поблагодарить моего спасителя, но я не знала как. Да и не было у меня ничего, чтобы выразить свою благодарность: ни денег, ни еды, ни вещей, которые можно было бы подарить. Молча я присела перед ним, как перед господином, но одноглазый лишь махнул рукой и ушел, так ничего не сказав и не попрощавшись. Паренек у ворот поправил треуголку, которая была ему велика даже поверх парика и сползала на нос, и отпустил в мой адрес шуточку. Мне захотелось кинуть в него грязью, как когда-то предлагал Якуб, но я сдержалась и пошла прочь.
Глава двадцатая
Из города я ушла. Мне так хотелось есть, что я не могла долго в нем находиться; его наполняли запахи, которые соблазнили бы самого придирчивого гурмана: жареного мяса, вареной картошки, мясной похлебки, свежего хлеба, колбасок, шкворчащих на сковороде, — от голода у меня начала кружиться голова. Просить подаяния под окнами я не могла, ведь я же не нищенка! Никто не заговаривал со мной, и хорошо одетые люди меня сторонились; мое потрепанное и перепачканное платье, непокрытая голова ясно показывали, из какой клоаки я явилась.
День был теплым, и я пошла к речке, чьи берега заросли густым ивняком. На ближайшем чистом месте стирали прачки, весело переговариваясь друг с другом, сытые, счастливые, и мыльную пену с мутной водой уносило быстрым течением от города. Женщины вряд ли погнали бы меня прочь, но выйти и заговорить я не рискнула. Я корила себя за это, потому что у них, наверное, можно было попросить хлеба, и, вероятно, даже помочь за небольшую плату, но немота и страх сковывали мне уста, гнали прочь от людей.
Вначале я еще думала о Гансе и о том, что спаслась, и о своей госпоже, и о том, что мне делать теперь, но чем дольше я шла, тем чаще мысли исчезали, уступая усталости, и голова становилась пуста, как горшок после ужина. Берег круто уходил вверх, выщербленный и высушенный ветром, но вдоль реки тянулась узкая песчаная полоса, и я спустилась к ней, чтобы зачерпнуть воды и умыться. От холода заломило зубы, и руки покрылись мурашками, но я от души напилась, чтобы заглушить на время голод, и все-таки расплела косу, чтобы промыть волосы. В воду я заходить побоялась — течение было быстрым, и, как знать, насколько река глубока. Плавать меня никто не учил, а тонуть не хотелось. Юбку и передник я тоже замыла, чтобы оттереть остатки присохшей еды, и надела назад: высохнут на мне, не беда.
Чем дольше я коротала здесь время, тем ясней мне становилось: идти некуда. Мне нужно было потребовать своих денег у госпожи Бах и забрать свои пожитки, которые можно продать, но Вена была так далеко отсюда! Я решила возвращаться назад, в поместье, в надежде, что меня там покормят. Может быть, получится поговорить с госпожой, если она не уехала, и добиться, чтобы меня рассчитали за мою службу немедля.