- Я слушаю сквозь боль музыку Моцарта, потому что лекарства уже не помогают, и вижу наш дом, в котором бегают наши дети, любовь моя. Вижу свои картины. Мысли путаются, и всё, как в густом синем тумане. Эдгар, я так скучаю по городу, по «Восточному дворику», по реке Псекупс, где мы с тобой часто гуляли вдоль берега. По скале «Петушок», по людям, которых я полюбила. По поэтам, художникам. По «Ледяному дворцу», в котором ты учил меня стоять на коньках. По нашему дому, по мастерской и картинам...
- Камилла! Камилла! Продолжай, - кричал в трубку Эдгар.
- Эдгар! Обещай, что напишешь о нас книгу. О нашей любви, которая была такой недолгой, но такой настоящей и счастливой.
- Что ты говоришь, солнце моё, Камилла?!
- Не перебивай. Мне сделали укол. Меня всё время тошнит. Моего волоса, Эдгар, который ты так любил гладить, целовать, уже нет.
Слышно было, как Камилла плачет. И у Эдгара тоже выступили слёзы на глазах.
- Эдгар, обещай, что напишешь о нас книгу.
- Обещаю, Камилла! Обещаю!
- Я написала тебе письмо. Папа его привезёт. Здесь, неподалёку от Цюриха, красивая осень, как в Магадане. Только...
- Камилла! Камилла! – кричал в трубку Эдгар.
- Эдгар! – раздался мужской голос в трубке. - Это папа Камиллы. Я думаю, что тебе пора всё узнать. Камилла оставила тебе письмо дома. Если ты его прочитал, то многое уже знаешь. Она как бы этим письмом подготовила тебя. Она уже не поправится, Эдгар. Всё. У нашей Камиллы нет шансов. Её тошнит от пищи, и она не может её принимать. В этой клинике много таких людей, приехавших по доброй воле расстаться с жизнью, - безнадёжно больных и страдающих.
- Но ведь Камилла была здорова! Столько она написала за эти три года картин! Я её познакомил со многими творческими людьми города. А выставки?..
- Эдгар! Без сомнения, эти три года – самые счастливые годы в её жизни, - чувствовалось, что отец Камиллы говорил уже сквозь слёзы. – Она только поверила в себя, начала жить самостоятельной жизнью, и как женщина тоже. Ты понимаешь, о чём я? И всё это благодаря тебе. Упущен почти год, как сказал врач. Самый главный год. Болезнь стала прогрессировать, несмотря ни на что. К лейкемии, так внезапно обострившейся, добавилась почечная недостаточность. Всё плохо, Эдгар. Она так страдает… Врач сказал, что пора решать и готовить документы на эвтаназию…
- Эвтаназию! Но в Интернете я прочитал, что такие больные живут по 5-7 лет после лечения. Я заходил на сайт «Хорошая смерть» (слово «эвтаназия» греческое и переводится, как «хорошая смерть» - авт.). Теперь я понимаю, почему Вы, Пётр Серафимович, повезли её в Швейцарию. Там разрешена законом эвтаназия. «И когда люди сильно болеют, страдают от рака или других болезней, мучаются сами и окружающие его родные, включая детей, встаёт вопрос об эвтаназии…». Это я вычитал на сайте клиники. Боже мой! Эвтаназия в Швейцарии разрешена с 1942 года. Да, Пётр Серафимович, что же наша Камилла… Не могу поверить, что Бог отнимает у нас самое дорогое, самое сокровенное…
- Эдгар! Мне больно это говорить. Ты взрослый человек. Но скажу: она тебя любит по-настоящему. И не думай, что она знала всё и хотела скрасить свои последние годы, выбрав тебя. Не думай об этом. Она сама не знала этого, но догадывалась о чём-то таком, но мы ей ничего не говорили. Надеялись… Прошу тебя, не вини её. Ведь и тебе было с ней хорошо. Она много о тебе рассказывала. Мне подают знак, чтобы я заканчивал разговор. Тут с этим строго. Буду краток. Со своей бывшей женой мы решили, что этим днём будет 30 ноября, последний день осени. Она так любит осень. Словно свою подругу. И любила цветок безвременник, который растёт в ваших лесах…
- Это же послезавтра! – вскакивая с кресла, пояснил Эдгар. - Что ж так скоро?!
- Держи телефон при себе, не выключай его ни днём, ни ночью. Камилла говорила, что ты в 20.00 всегда выключаешь телефон. Как только она придёт в себя, она хочет сказать тебе что-то важное, - уже не сдерживая слёз, продолжал отец Камиллы. – Мне трудно это говорить, но она, оказывается, составила завещание, когда я приезжал в конце зимы. Завещание такое, какое составил ты. В той его части, где указывается место…
Разговор оборвался или их разъединили, потому что женщина, к голосу которой уже привык Эдгар, что-то сказала по-немецки, и телефон отключился.
- Что там у них за правила прекращать разговоры на самом главном месте? Эти разговоры такие серьёзные! О судьбах людей, о жизни. О последних днях, часах!
Эдгар поднялся на второй этаж, лёг на кровать, где они не раз предавались сладостям любви, и застонал:
- Боже! За что? Что я мог такого страшного, нечеловеческого совершить, что ты отнимаешь у меня единственную любовь? Чем перед тобой провинилось твоё божественное создание? И за что ты отнимаешь у неё меня? И почему ты всегда молчишь? – кричал Эдгар, глядя на икону. – Ответь мне, ответь… Три дня! Через три дня мне уже не нужны будут твои ответы.