е, которые общаются с нами, говорят, что у нас роман уже два года. Эдгар, а по-моему, всё прошло удачно. Гости остались довольны. Помолвка состоялась и выглядела торжественной, при свидетелях и при священнике. Мы надели друг другу кольца, теперь мы окольцованы, словно два белых лебедя, которым предстоит долгий, длительный перелёт к своему счастью через всю жизнь. Даже, если что-то и вышло не по канонам церкви или обычаю, ничего страшного, мы - помолвлены. Теперь ты - мой жених, - глядя на колечко, подаренное Эдгаром, произнесла Камилла, - я, - твоя невеста. - Только вот, что скажут и как поведут себя твои родители, когда узнают о помолвке? Может быть нужно было их всё же пригласить?.. - Как они узнают? Дильнара не расскажет, я думаю, а больше никого не было из тех, кто знал бы моих родителей, дорогой. - Поверь мне, Камилла, узнают. Как-нибудь, но узнают... - Но уже будет поздно! Мы ведь помолвлены, и никто никогда не разлучит меня с тобой, - поцеловав колечко, сказала невеста. - Да, Эдгар, ты теперь можешь переехать жить ко мне. И мы будем жить вместе, спать вместе, есть вместе, радоваться вместе, выходить из дома вместе... Переезжай. Зачем тебе платить за квартиру? И я буду всегда спокойна - ты рядом. Я стану стирать тебе рубашки, гладить их... - Камилла, вернёмся к этому разговору после твоей выставки в Краснодаре, к которой ты так серьёзно готовишься и которая перенесена с осени на лето из-за ремонта Большого выставочного зала. Вспомни, как ты тщательно готовилась к ней. Мы ездили в Краснодар три раза. Ты смотрела выставки, планировала, как расположить свои картины по тематике, по годам. Какую рядом с какой. Ты тщательно готовилась к этой выставке. Много рисовала, часто репетировала, как выступить, что сказать... И тут - ремонт! Поэтому поговорим об этом после выставки, которая для тебя так много значит, а к стирке и глажке вернёмся после выставки. Осталось недолго. Да и с родителями я твоими незнаком. Уверен, как папа узнает, так сразу прилетит, а не узнает, всё равно прилетит на выставку. И уж точно он захочет присутствовать в этот знаменательный и долгожданный день, который так важен для его любимой дочери, и который откроет в её творческой жизни - новую страницу. - Эдгар, милый Эдгар, всё, что ты говоришь, правильно. Но если бы ты переехал в мой дом, мне было бы спокойней. Я бы почувствовала себя в семье. Каждая девушка мечтает о семье. Да и папа мой Гогена от Эль Греко не отличит... - Но он же прилетит повидать дочь, посмотреть на её произведения, оплатить аренду Выставочного зала, - убеждал Эдгар Камиллу. - И ещё, Камилла, я всё хотел узнать, почему твой отец живёт в Магадане, а работает в ЗАО «Якутзолото»? Почему не переедет в Якутск? Так же ближе к работе. - В девяностых годах, Эдгар, мы жили с семьёй в Магадане. Папа и мама в этом городе родились. Наши прабабушки и прадедушки, по линии матери и по линии отца, были репрессированы как «политические». У них в лагере с обеих сторон родились дети. Это мои бабушка и дедушка. После «хрущёвской оттепели», как её называют, лагеря для осуждённых стали закрывать, а осуждённых выпускать. Тогда привыкшие к морозам и северной жизни бабушки и дедушки не захотели ехать в места, где проживали до арестов. Да и народ на таких, как они, смотрел косо. Они и решили остаться. Переехали в Магадан. У них родились дети. Эти дети впоследствии выросли, познакомились в школе и поженились. Это если рассказывать «семимильными шагами», - пояснила Камилла, - там родилась их внучка, то есть я. Так что, Эдгар, я правнучка репрессированных сталинским режимом людей. Сама я от политики далека. В Якутске у папы есть друг, сейчас он работает в правительстве Якутии, он ему и предложил купить акции этого предприятия, тогда они почти ничего не стоили. Ввёл его в совет директоров - и так далее, и тому подобное, Эдгар, - быстро завершила Камилла. - Эдгар, не надо о них. Поговорим о нас. - Теперь всё ясно. Ты подробно всё рассказала. - Папа не живёт в Якутске потому, что в Магадане он отдыхает от столичной суеты и охотится с друзьями на бедных зверушек. Это всё. Хорошо, Эдгар, если хочешь, вернёмся к вопросу о переезде ко мне после выставки. Я согласна. - Это правильно. И начинай готовиться к ней с понедельника. А пока у нас есть пара дней отдыха. Съездим куда-нибудь. - Отлично, Эдгар. И мне нравится, что ты придаёшь такое значение моей работе. Чувствуешь, как она мне необходима, важна, и помогаешь. Ведь это краевая выставка в Большом выставочном зале изобразительных искусств. У них большая сеть рекламы и в Интернете, и в газетах, на радио, на телевидении. Я хочу, чтобы кубанские художники увидели и оценили мои работы, мои темы, образы, которые я вижу в твоих произведениях, Эдгар. - Камилла, - обратился он к невесте, - ты не устала? - Нет, представь себе. Какая-то лёгкость. Ещё чаю заварю. Они сидели счастливые и радовались тому, что помолвлены. И чувство ответственности друг перед другом зарождалось в их сердцах, росло чувство, до этого неведомое им, не испытанное чувство - чувство семьи. * * * ТАК ОНИ И ПРОСИДЕЛИ за разговорами до самого утра. Говорили о разном, но больше всего о будущей совместной жизни. Проходили дни, за ними недели, за неделями месяцы. Настало лето. Эдгар занимался своими творческими делами, Камилла - подготовкой к выставке в Краснодаре, назначенной на конец июля. Зал отремонтировали, и он был готов принимать у себя художников со всего Краснодарского края. Эдгар уже не забывал отвечать на звонки Камиллы. Часто даже первым звонил ей, интересовался, как у неё дела. Камиллу это очень радовало. Камилле позвонил из Венгрии Адам Лист и предложил ей сотрудничество. Он сказал ей, чтобы все новые картины она вначале показывала ему, присылала их фотографии. В апреле он купил ещё пять картин, но любезно разрешил ей вначале представить их на выставке. Камилла была рада такому вниманию. Жизнь шла своим чередом, продолжалась. Эдгар выпустил новый сборник стихов «Восхождение», посвящённый памяти отца. Проводил заседания ЛИТО, редактировал альманах. В ЛИТО пришло ещё 12 человек, новых авторов. Словом, творческая жизнь Эдгара и Камиллы проходила, как нельзя лучше. И, конечно же, они не забывали о том, что они - жених и невеста. «Словно муж и жена», - любила добавлять Камилла. * * * - ЛЮБОВЬ МОЯ! СЕГОДНЯ тридцатое июня. Может, посетим наше место? Искупаемся, позагораем. Посмотрим на закат из нашей беседки. А то мы что-то заработались. ЛИТО на летних творческих каникулах до 8 сентября. Пусть ребята пишут, собирают «урожай», читают. Я теперь более свободен, - обратился Эдгар к Камилле, которая переодевалась по случаю того, что они решили съездить поужинать к Анне в кафе, с которой Камилла уже познакомилась и стала постоянной клиенткой Ани. - Хорошо, невеста согласна. Отдохнём завтра. Поедем в пять утра, да, Эдгар? - Камилла, ты всё приготовь, как всегда... - Это хорошая идея. Я сама вчера хотела предложить тебе это, - обрадовалась Камилла. * * * ОНИ ПОУЖИНАЛИ И ПОЕХАЛИ домой. Эдгар рассказывал невесте о творчестве Стендаля. Рассказывал, как всегда, интересно. - И вот, любовь моя, что дальше получилось, послушай, как провидение или ещё какие-то небесные силы или духи, как пишут в своей книге Ольга Лебединская и Наталья Лобунова «Жизнь вечная», словно вытащили на свет божий имя Стендаля и его забытые произведения, которые находились только в рукописях. Никто их бы так и не узнал и не прочитал. - Каким образом? - поинтересовалась Камилла. - Стендаль умер в Париже, возле своего дома, у двери в подъезд, напротив биржи. Свои рукописи он завещал родственнику, двоюродному брату и душеприказчику, который из чувства долга решил издать полное собрание сочинений этого чудака. Он вскрывает ящик и удивляется: как много бумаги, рукописей, к тому же исписанных шифрованными условными знаками. Был 1842 год. Он отбирает две-три наиболее разборчивых рукописи, снимает с них копии, и устаёт. Его звали Роман Коломб. Затем он снова всё заталкивает в этот большой ящик и отправляет их Крозе, другу юности Стендаля. Крозе передаёт ящик в гренобльскую библиотеку на вечное упокоение. Там на ящик наклеивают ярлык, как во всех библиотеках мира, на всякий случай и вносят в реестр: шестьдесят томов, труд всей жизни Стендаля, всё в рукописях. Повторяю, их там никто не читал. Ящик пролежал в библиотеке, в этой книжной усыпальнице, 40 лет! И никому не приходило в голову открыть и посмотреть, что в там сундуке... Повторяю, 40 лет! - Я поняла, поняла! Ты ясно рассказываешь, Эдгар. Я всегда люблю слушать тебя. - Наступает 1888 год. Население Парижа растёт. 4 миллиона человек. Общество парижских омнибусов проектирует новую линию железнодорожных путей на Монмартр. На пути встречается досадное препятствие - кладбище. Мешают проекту четыре могилы. В четвёртом ряду находят запущенную, забытую могилу с забавной надписью: «Арриго Бейле, миланец. Жил, писал, любил». Итальянец на этом кладбище? Странная надпись, странный покойник. Случайно кто-то вспомнил, что был такой французский писатель Анри Бейль, изъявивший желание быть похороненным под чужим именем. Организуют комитет. - Эдгар, мы приехали, но выключи двигатель и продолжай рассказ, - попросила Камилла. - Интересно. - Собирают некоторую сумму денег, чтобы заказать новую памятную мраморную доску. И вот заглохшее, казалось, на века имя зазвучало вновь. И странный случай: в том же