В их диалог вклинилась юная девушка, интересовавшаяся, виделись ли они с Сатином раньше. На неожиданно зазвучавший голос Маю поморщился, точно не хотел, чтобы сюда вмешивался посторонний человек. Мужчина покачал головой, и когда девушка ушла, продолжил:
– Но я не смогу быть с тобой постоянно. Я только удивлен, почему раньше не обратил внимания на твою влюбленность в брата.
– Наверное, потому что ты был сильно занят, – пролепетал мальчик с придыханием. В его глазах по-прежнему блестели слезы, но Маю не пытался их смахнуть.
Мужчина пропустил вздох, его рука заметно дернулась, и Холовора поспешно опустил ладонь на колено. Другая рука коснулась подбородка быстрым и каким-то нервозным движением.
Прожевав пончик, Сатин немного поостыл.
Оба были увлечены своими мыслями, как вдруг на столе завибрировал мобильник. Рабия спрашивала, когда ей начинать упаковывать подарочное жаркое для вечера. Пока Сатин набирал ответ, Маю отслеживал все его действия ревнивым взглядом.
– Даже сейчас ты не можешь сидеть спокойно, потому что куда-то торопишься.
Говорить становилось труднее, Сатин спустил очки на кончик носа и сдавил переносицу.
– Переспав со своим братом, ты не отправишь того в ад, – пропустил мимо ушей реплику сына Холовора. Не соображая ничего от головной боли, Сатин усмехнулся, можно подумать, он нарочно провоцирует Маю своими словами на дальнейшие глупости. – Вся эта религиозная муть яйца выеденного не стоит. Самое страшное, что произойдет, – так это лишь то, что кто-то из вас будет испытывать потом сожаление. Но ты не позволишь себе наплевать на семью. Слышишь меня? Это мерзкое увлечение пройдет само собой, нет нужды ради сиюминутного увлечения класть на жертвенный алтарь свое будущее. Ты не представляешь, как юношеский порыв способен испортить дальнейшую жизнь, если ни кардинально её перестроить.
– Как будто ты знаешь.
– Я?
– Расскажешь? Ну про порыв…
Тут уже Сатин растерялся, не ожидая, что Маю прицепится к этим его словам. В тот момент он пожалел, что здесь не продают алкоголь, хотя бы баночного пива, на худой конец.
– Не обо мне сейчас речь.
– Почему ты думаешь, что я это перерасту, может быть, я всю жизнь шёл к этому моменту? Ты считаешь, что я хуже других?
– Нет, я так не считаю. Для меня ты остался прежним. Но что ты от меня хочешь? Чтобы я в здравом уме разрешил вам… что, встречаться? Детей завести?
– Эваллё здесь вообще ни при чем. Вся ответственность за случившиеся целиком на мне. Эваллё даже не догадывается о моих чувствах, а если узнает, то возненавидит, ты доволен?
– Если вы с братом начнете ненавидеть друг друга, разве я смогу быть доволен? Получится, что я сам воспитал в сыновьях презрение друг к другу, думаешь, мне от этой мысли станет легче? Попробуй меня понять, трое моих детей – самое бесценное, что у меня есть, и вдруг я становлюсь свидетелем того, как ты… – в буквальном смысле язык не повернулся сказать такое, но Сатин полагал, что выражение лица само всё скажет Маю. – Допустим… ты любишь его не как брата и уже готов разрушить нашу семью ради этой надуманной любви, нет, дай мне договорить!
– Я его что, нагибал? Ты это видел, да?
Мужчина жестом оборвал протест сына.
– Ты хоть представляешь, что в такой ситуации должен испытывать я? Ты ни во что не ставишь то, что сделали для тебя мы с Рабией! Разве мне приятно видеть, как ты убиваешься сам и отравляешь жизнь своей семье? А если бы не я узнал, а кто-то посторонний, например, директор твоей школы?.. Считай, что в этот раз тебе повезло, но в другой раз на моем месте может оказаться совершенно чужой человек, который даже разбираться не станет. Если всплывет хотя бы часть правды, то последствия уже затронут нас всех, включая Эваллё, который тебе так дорог.
Стремясь успокоиться, Сатин заговорил медленнее:
– Вы с братом всегда были ближе, чем обычные дети, несмотря на разницу в возрасте, мне казалось, это обычное стремление младшего брать пример со своего брата, и я рад, что ты не старался походить на меня. Я настолько неправильно прожил свою жизнь… а теперь природа решила отыграться на вас с Эваллё.
Сатин не знал, как повел бы себя на месте Маю, у него никогда не было ни братьев, ни сестер, ни близких, ни двоюродных, позже стало известно, что он родился едва живой, словно всё было против его появления на свет, словно его и вовсе не должно было рождаться.
О чем сказать сыну, вбившему себе в голову большую, грязную любовь? И так ли Сатин верил в учебно-воспитательные методы и психологические тренинги, на которые подписал Маю? Подростку необходимо было отвлечься на что-то постороннее, а не прокручивать в голове всю эту грязь.
Для полной ясности, следовало поговорить со вторым сыном, но времени сегодня было в обрез. Сатин не слишком верил словам Маю, когда он пытался взять ответственность на себя, не могло быть, чтобы у Эваллё не было на этот счёт никаких мыслей.
– Сатин, это не твоя проблема…
– Я знаю, что на самом деле ты не собирался никому навредить, но я хочу, чтобы к своим рукам, гениталиям и прочему ты подключал иногда голову. Станешь взрослым, тогда можешь попробовать убедить меня в том, что такая любовь имеет право на существование.
– И ты меня выслушаешь?
Голос ребенка прозвучал робко – это не голос человека, способного взять на себя ответственность за инцест.
– А у меня будет выбор? Я не стану отказываться от сына, только из-за того, что он раз ошибся. Сейчас будь добр направь свою энергию куда-нибудь в другое русло. Ты можешь испытывать к брату теплые чувства, церковь Эваллё этого не запрещает, но мешать кровь… – Сатин выпустил долгую струю воздуха, прикрывая на мгновение глаза. Боль стала невыносимой, точно что-то прорезало себе дорогу из черепа наружу, путая мысли.
Может быть, это он не прав, и Маю по уши влюблен в своего брата?
Сатин снял маскирующие очки и, прикрывая с одной стороны лицо ладонью, сосредоточился на звуке голоса Маю.
– Сатин, ты в порядке?
– По-твоему после того, в чем ты признался, я еще могу быть в порядке? Проклятье, Маю! – хрипло прошептал Холовора, накрывая лоб ладонью. Навалившись на подлокотник, мужчина коснулся век, как будто у него вдруг заболели глаза.
– Голова? – участливо поинтересовался Маю. – Сильно болит?
Весь последний месяц он живет на таблетках.
Упаковка осталась в машине…
– Принеси, пожалуйста, цитрамон… в бардачке лежит такая плоская коробочка, – пробормотал Сатин, потирая пальцами виски и нашаривая под беретом Маю брелок с ключами от джипа.
Получив ключи, подросток схватил с вешалки своё пальто и бегом унёсся из кофейни. Через стекло мужчина мог видеть, как тот отпирает дверцу со стороны водителя.
Запив таблетку давно остывшим «Латте» Маю, Сатин перевёл дух и трясущимися руками поправил съехавший на затылок палантин.
– А сердце, всё нормально? Помнишь, как тебя вчера перекосило?.. Если снова чего, ты не молчи.
Сатин только поморщился.
– Ты сможешь везти машину? – спросил минут через пять мальчик.
– А кто еще сядет за руль, ты что ли?
Его недоверие немало уязвило Маю.
– Ладно, – смягчил тон Сатин, – я еще не рассыпался. Я ждал, что увижу здесь взрослого человека, знающего предел дозволенному, а пока вижу перед собой лишь маленького мальчика.
Низко опустив лицо, подросток аккуратно складывал оставшиеся в коробке пончики на одну сторону, чтобы поместилось что-то еще.
– Это из-за меня у тебя болит голова?
Сатин отнял ладонь от лица и удивленно взглянул на сына.
– Конечно, нет, – произнёс мужчина как можно теплее.
– Я уже понял, что я – полное ничтожество, можешь не объяснять, – пробормотал сквозь зубы подросток, вставая из-за стола с коробкой в руках. Надо отдать должное Маю, у того получалось сохранять видимость присутствия духа даже в ситуации, когда отец практически признал, что его сын не вызывает за себя ничего кроме стыда.