– Знаешь, Сату, я тоже устала, – в её голосе промелькнули колкие металлические нотки.
– Так почему бы тебе не отправиться туда, откуда пришла?
– Я устала тебя покрывать.
Сатин не стал уточнять, что она подразумевает под этими словами. Она исчезнет, а он просто забудет обо всем.
Это очевидно, что родная бабушка считает его кем-то вроде тяжелой ноши.
Он не верит людям, может, в этом его проблема? А почему так происходит? Почему он перестал доверять окружающим? Друзьям, родителям, с которыми разговор всегда был на удивление короток, своим знакомым… врачам, школьным учителям – всем тем людям, которые так старались его понять и думали, что знают, как для него будет лучше. Не его ли первым оттолкнули еще в глубоком детстве? Взрослые видели в нем угрозу для мирного существования своих драгоценных чад… «он такой странный», «он дурно влияет», «вот же ненормальный» – они пичкали его этими понятиями. Он был вынужден в одиночку противостоять их нападкам, и выстроил эту защиту для себя, а после он уже не знал никакой другой жизни, кроме как обороняться.
Проводя одинокий час в коттедже, слушал, как шелестят стебли растений. От слёз кожа стала липкой и стянутой. Ветерок ласкал сомкнутые веки.
Сегодня утром он сидел под навесом кухни и смотрел, как бледнеет небо над пальмовой рощей, игнорируя просьбы хозяйки пойти отоспаться. С ужина во рту не было ни капли спиртного. К приезду Персиваля нужно было быть трезвым.
Он не доверился никому, кроме Михаила Персиваля, который, пожертвовав утренним сном, прилетел на Сейшельские острова по первому звонку.
На территории республики было возведено множество заповедников и акванариумов. Здешняя фауна удивительно тесно соседствовала с человеком, животные и птицы чувствовали себя полноправными владетелями этих островов – среди местных жителей процветал культ природе, здесь не было места насилию в отношении животных, многие виды считались вымирающими и охранялись законом.
Сатин смотрел в окно приемной. С улицы проникал яркий свет выжжено-белый и желто-аквамариновый. В сотне ярдов плескались темно-бирюзовые волны, мягко перетекая по песчаному берегу. По крыше поликлиники безбоязненно бродили птицы «нарядных расцветок», по дороге Сатин наткнулся на черепаху с сапфировым панцирем размером с эмбрион взрослого мужчины. От красоты оттенков что-то происходит на душе…
– Я догадываюсь, зачем ты меня вызвал. Рабия тебе уже открыла наш разговор?
Сатин, нервно сжав свою рубашку на груди, помассировал шею.
– Ты бросил работу и приехал…
– Пока что рано меня благодарить. – Персиваль снял темные очки. – Ну, рассказывай, зачем я тебе понадобился. Тебе нужно услышать диагноз лично от меня?
– Да, мне нужно, чтобы ты подтвердил слова моей жены.
До тех пор пока Рабия будет нуждаться в медицинской помощи, доктор рассчитывал оставаться на острове. Квалифицированные разносторонние врачи на островах всегда были на перечет, и, по его словам, Персивалю предложили временную практику в местной поликлинике. Укусы, ожоги, мелкие травмы – это дословно всё, чем занимались доктора на острове Маэ, где пациентами оказывались в основном туристы.
Михаилу выделили две комнаты, в одну из которых доктор и пригласил Сатина. На кушетке напротив рентген аппарата лежал дорожный чемодан, рядом со спинки стула свисал белый халат.
– Она умрет.
От лица отлила кровь. Сатин собирался что-то сказать, но потом выдохнул и закрыл рот.
– Может, завтра, а, возможно, успеет пройти не одна неделя.
– Разве ты не можешь узнать точно? – Сатин четко проговаривал каждое слово, смотря Персивалю за спину.
– Сатин, – доктор прокашлялся и открыл дверцы бара, – не хочешь выпить?
– Нет! – рявкнул он, вздрагивая. – Я похож на алкоголика?
– Ты прав, – Михаил со вздохом вернулся к экрану, с которого показывал Сатину изображения дыхательной системы людей, больных туберкулезом, – пить в таком состоянии не следует, станет только хуже. Приводи сегодня Рабию, и в её присутствии мы еще раз оговорим все ключевые моменты.
Персиваль устало вздохнул и указал на свободный стул. Снял со спинки врачебный халат и накинул себе на плечи.
– Мы должны обсудить еще одно дело. Сядь и мы продолжим.
– Разговор пойдет о моей жене?
– Нет. Буду предельно краток. Мне бы хотелось узнать больше о твоем сыне, которого вы клали в больницу.
Сатин, уже успевший облокотиться о подоконник, выпрямился и взглянул на Персиваля.
– Я думаю, ты знаешь, что у него повышен порог выносливости. К тому же его организм способен самостоятельно вырабатывать все необходимые вещества для поддержания существования.
Сатин надеялся, что доктор не распознает лжи, и опустил взгляд, как это было всякий раз, когда он боялся, что люди сумеют прочесть в его глазах правду.
– Что за фантастика? – мужчина усмехнулся, ощущая, как заходится сердце в груди. Его взгляд рассеянно блуждал по комнате. – Ты завел этот разговор, чтобы узнать мое мнение касательно пришельцев и народного фольклора? Как интересно.
Персиваль выразительно оглядел его.
– Если бы ты не хотел, чтобы я вмешивался, то не ставил бы передо мной цель помочь своему сыну.
– Я ли поставил перед тобой эту цель?
Михаил резко переменил тему, застав его врасплох.
– Никогда не знаешь, какими резервами обладает организм, пока не настанет время подвергнуть его испытанию. – Персиваль говорил слаженно и четко: привык к своей профессии. – Сатин, я понимаю, это звучит не очень убедительно. Я хотел бы изучить особенности развития твоего сына. Если раскрыть его потенциал, мы сможем узнать много нового о человеческих возможностях, и, учитывая то обстоятельство, что Валентин – твой сын, я мог бы попробовать отыскать закономерность…
– Хватит, – отрубил Холовора. – Я не хочу слышать, что у меня сын какой-то дефективный.
– Ты не понимаешь, это не дефект, и он не нуждается в лечении. Его тело живет по собственным законам, – доктор вновь озвучил свою шальную гипотезу. – Ты сам всё прекрасно видишь. Ты зачем-то осознанно распространяешь мнение о том, что твой сын слабее, чем оно на самом деле, но это совсем не так. Ты когда-нибудь задумывался, как устроены светящие нам сверху звёзды? Но, Сатин, что делает нас людьми? Разум.
– Спустись с небес, Михаил, по-моему, ты его как раз утратил. О каких звёздах может быть речь? Мой сын оказался в больнице, а жена умирает – сейчас ли время проводить курс по астрономии?
– Хорошо, Сатин, если ты не веришь мне, то кому ты тогда веришь? Многое бы я отдал за то, чтобы узнать, чем твой сын отличается от остальных и с чем это связано, и, поверь мне, не только я один, но проводить какое-либо исследование сейчас – это означает осознанно подвергнуть риску жизнь парня.
– ЗАМОЛЧИ!! – Сатин коснулся лба, и резким движением растрепал себе волосы. – Кто ты, чтобы утверждать подобное?! Мы для тебя всего лишь подопытные!.. – проведя по голове и сцепив пальцы на затылке, он сбавил тон, но только затем, чтобы собраться с мыслями: – Жизнь… Какая жизнь, Михаил?
– Самая лучшая. Мне больно видеть, как ты страдаешь.
Его голос срывался и сипел, как после минуты непрерывного рыдания:
– Она умирает! Умирает! А ты хочешь забрать у меня еще и сына?! Для этого ты сочинил эту сказку? Чудеса происходят, но, увы, не с такими как мы. Глупцы всегда на что-то надеются, потому что так глупость объяснить проще. Меня пугает наше будущее – в нем столько необратимого.
– Сатин, выслушай меня, – Персиваль подошел к нему и опустил руки на плечи, – то, что делает твоего сына отчасти совершенно иным существом – в тебе это тоже есть, как следствие тому – эти пятна, которые ты можешь наблюдать на своем теле. И не только это – я уже много лет твой врач, я могу рассказать тебе такое, о чем ты не подозреваешь.
– Ты можешь оставить меня в покое?! – Сатин оттолкнул его руки и отшатнулся назад. – Мира ради, кто я? Материал, за который вручат Нобелевку? Ты уже подключил военно-морское подразделение? Или стариков-ученых из университета? Им было бы интересно послушать и про меня, и про моего сына! А может быть ты хочешь втянуть в это и Фрэю с Маю? Ты вообще в своем уме?! Решил, мы будет терпеливо вытягивать лапки, чтобы ты опробовал на нас свои теории?