Нельзя было понять, зачем двум богачам ехать в Нагасаки и устраиваться на заработки, да еще одеваться и питаться как невесть кто. Первой ассоциацией было – они беглые преступники, которые, награбив, сбежали на остров. Тогда здесь, в трехкомнатной квартире на одиннадцатом этаже, им самое место. В академии каких только историй он не наслушался, и такая уж была у него особенность, как и у многих других экс-актеров, – раздувать из мухи слона, и где нет ничего, разворачивать целую историю, чтобы восполнить скучающее существование за счет неумной фантазии. Ведь стоит сыграть в нескольких спектаклях, как весь окружающий мир начинает казаться задворками театра.
Первым делом, что сделал мужик, впустив их в свои апартаменты, так это расцеловал в обе щеки. Несмотря на панибратство и неаккуратность новый знакомец, которого, как, оказалось, звали Тома Сверчок, был человеком приятным и доброжелательным. Второго, тощего парнишку, покрытого, как сыпью, сотнями веснушек, звали Патриком. Оба вкалывали в порту, рабочий день у них начинался под гвалт чаек, утренний туман и проблески солнца над горизонтом. Работу им предложили бесперспективную, но парни и тут повели себя странно, раболепно кланяясь, долго благодарили за оказанную им честь.
Слушая их рассказ, Маю добро усмехался, всё-таки с каждой минутой эти люди начинали располагать к себе всё больше. Наверное, у Эваллё дар с первого взгляда понимать, чего стоит тот или иной человек.
Гостиную оставили девственно нетронутой, не став загромождать европейскими шкафами и массивными диванами. Поклеили невнятные обои с бледно-зеленоватыми деревцами и холмами. Обставленная на здешний манер гостиная создавала впечатление домашней чаёвни.
Патрик оказался инфантильным юнцом, излюбленной его привычкой было посасывать ноготь или играться с плюшевым медвежонком, но этот мальчуган поразил Маю своими тонкими чертами, услужливо-угодливыми манерами, сумасшедшей вежливостью и тихим поведением.
Быть может, этот Патрик какой-нибудь вельможа в изгнании, причем с шотландскими или ирландскими корнями, а Тома – богатенький дядюшка, который присматривает за племянником, пока его великосветские родители решают тайные дела государственной важности.
Тома и Патрик не расспрашивали парней, кто они, откуда и чем занимаются. Вместо этого мужик уговорил братьев послушать его игру на баяне. Патрик лишь взирал на братьев из-за стекол круглых очков в меру заинтересованно, в меру загадочно, и теребил свою игрушку. Медвежонка, наверняка, ему подарил богатенький дядюшка на тринадцатилетие или типа того. Его лицо терялось под пепельными невзрачными волосами и грязной мешковиной, в которую был обряжен этот паренек. Маю пришла еще одна мысль: а может этот пацан – сынок польских эмигрантов, сбежавших поздно ночью из своего дворца… а мужик – его верный слуга. Несчастных родителей, конечно, государственных деятелей, жестоко убили на глазах у пацана, а Патрик чудесным образом выжил, и слуга его чудесный, выжил, и теперь заботится о своем юном господине и прячет от цареубийц, а сам ребенок вынашивает коварный план мести. Ну что они – психи, ясно сразу. Маю так увлекся, что прослушал весь анекдот, который рассказал мужик.
Они с Эваллё сидели на маленьких ковриках, в окружении подушек. Старший брат всё время хохотал, обычно Эваллё не был до того смешливым и уж тем более, шумным, но совсем недавно Маю сам отметил, что брат стал больше улыбаться… и заразительно так смеялся, что смотреть на Эваллё без улыбки было невозможно.
– Попроси Тому спеть, – зашептал Маю на ухо, налегая брату на плечо.
Почесав щетину, мужик кивнул Патрику. Пацан отсел к стене и развернулся к гостям боком, но это не помешало ему продолжать пялиться на них с братом. Эваллё судорожно сглотнул – мальчик заметил, как поднялся-опустился его кадык – снова сглотнул и приоткрыл губы, его кожа блестела больше чем обычно. Может, на сегодня пора завязывать с горячительным?
– Ты в порядке? – снова зашептал Маю, незаметно касаясь губами уха.
– Это всё атмосфера этой комнаты. Русские люди замечательные, неправда ли? – дрожащим голосом отозвался парень.
Услышав последние слова Эваллё, сынок польских эмигрантов бросил на парня завороженный взгляд, и еще долго линовал его лицо восторженными глазами. Вот же пялит локаторы! Жаль было, на брата нельзя повесить табличку с надписью: «ВСЁ МОЁ! ОБЛОМАЙТЕСЬ, ЧЕРТИ!».
Тома разлил содержимое графина по рюмкам и протянул братьям. Эваллё ни секунды не сомневался и проглотил всё одним махом. Потом заел соленым огурцом и, поглядев на брата, отобрал рюмку:
– Пожалуй, ты еще маленький.
– Только не напивайся, Валя, – зашипел мальчик.
Тома заголосил на весь этаж. Эваллё только хмыкнул и пожал плечами, приканчивая очередную порцию – о том, что там было, водка или чистый спирт, Маю решил не думать.
Направляясь помыть руки под трели голоса Томы, мальчик споткнулся и свалился на пол. Эваллё тут же возник рядом:
– Не ушибся? – забыв про графин, про русских, про баян, старший брат присел около. – Не больно?
– Нет. Я с вами совсем забыл, что самый неуклюжий человек на планете, – и, опираясь на плечо старшего брата, быстро переглянулся с Эваллё, – это я, Маю.
У парня было такое обеспокоенное лицо, что пришлось самому успокаивать:
– Эваллё, правда… я в норме. У меня такое нескладное детство было, я постоянно падал с горки, – слабо усмехнулся Маю, стараясь поймать в поле зрения одновременно и брата, и баяниста, который, знай своё, наяривал нехитрый мотив.
– Маю, мне все равно. Я люблю тебя не за умение ходить, – развернувшись к Томе и Патрику спиной, Эваллё провел тыльной стороной ладони по щеке, и Маю почувствовал внутренний толчок, когда сердце пропускает удар, когда в голове становится пусто.
– Веришь мне?
Мальчик ошеломленно смотрел на руку, ласкающую его кожу. Поджал губы и выпустил воздух через нос:
– Ты умеешь убеждать людей, – подытожил Маю.
– Когда-нибудь ты распустишься, как цветок, и перестанешь мучиться своим несовершенством.
– Я запомню эти слова, – предупредил мальчик, поднимаясь на ноги. Вот оно как, нужно было шарахнуться на ровном месте, чтобы Эваллё признался ему в любви.
Губы Маю растянулись в ехидной усмешке:
– Я вырасту и буду красивее тебя, пожалеешь еще, что пожелал мне такое.
– Ну, это мы еще посмотрим, цветочек.
Когда Маю вернулся из туалета, Эваллё, исполнял бэк-вокал к новой песне Томы. Баянист пел, по всей видимости, на русском, а Холовора повторял отдельные слова по-английски, заметно растягивая, шипя, понижая свой голос до хрипоты. Раньше он никогда не слышал, чтобы Эваллё пел. Парень утверждал, что ему на ухо наступил гималайский медведь. Это как же надо окосеть, чтобы заставить такого человека, как Эваллё, петь, да еще петь с удовольствием!
Во время его отсутствия Валька зримо набрался. На смену соленым огурцам пришли маринованные грибочки.
Немногословный Патрик сидел на прежнем месте, обхватив худосочные коленки. Вид у него был пришибленный, если Эваллё после четвертой-пятой рюмки развезло на песню, то этот пацаненок приобрел нездоровое выражение лица. Неудивительно, что завязать дружбу с Патриком и Томой оказалось проще простого, у их семейки всегда друзья получались какими-то очумелыми.
Из раздумий его вывел дверной звонок. И они всей дружной компанией пошли открывать дверь: вполне довольный жизнью Тома со своим баяном, Эваллё нетвердой походкой, пошатываясь и считая углы, дуэтом распевающие песни. Следом вечно недоуменный Маю и Патрик со своим плюшевым мишкой.
– Эваллё? И Маю здесь? – голос доброй тети закипал с каждым словом. – Вас даже на десятом этаже слышно! Вы вообще на часы смотрели?! Здрасьте! – зло бросила Тахоми Баянисту, и за локоть выволокла старшего племянника за дверь, а потом поманила Маю: – Выходи-выходи, сокол. Я – тётка этих ребят. Тахоми. Сосед, будем знакомы. Эваллё, перестань кривляться! Немыслимо, четвертый час, а они у соседей песни распевают!