– Ваш удел достоин уважения.
– Ну, конечно, тетей в наше время быть так сложно, – съязвила Фрэя, но Моисей, к счастью, не понял её.
А он – не юный мальчик, вот и дочерью уже обзавелся.
Раз он ценит спокойствие, так значит, никаких дискотек, агрессивной музыки, порно-литературы, кино по выходным, шумных игр… Небось, заставляет её заниматься с утра до вечера и ходить на кучу факультативов, а в перерывах – уделять время своему духовному просвещению: вышиванию там, оригами… По мотивам: я заменю тебе и отца, и мать; я не бессердечен – я строг, потому что я люблю тебя и забочусь о твоем будущем; и всё в этом же духе.
Фрэя вздохнула с облегчением, когда отыскала в нем изъян. Стремление подмять под себя других людей отнюдь не добавит в его копилку очков привлекательности. Сама девушка не была воспитана в духе тоталитарного режима и глубоко сочувствовала бедной девочке, вынужденной слушаться строгого родителя.
На минуту попыталась представить, каково это, жить в тихом месте на границе с бескрайним лесом, у подножия гор, на острове, где за весь год и двадцати полных солнечных дней не бывает. Однозначно не её вариант.
Во дворе Фрэя видела крупную поленицу. Интересно, он сам рубит дрова? Как в позапрошлом веке?
Изредка они пересекались взглядами. Он что, пытался угадать, о чем она думает? Почему не расспрашивает о них с Тахоми? Неужели совсем не удивлен их внезапным переселением? Он вообще хоть чему-нибудь удивляется?
Фрэя посмотрела на его заклеенные уши. Под её выжидательным взглядом, он поднялся с колен, поклонился.
– Извините меня, я отойду ненадолго, – почти пропел Моисей, забирая пакет с мандаринами. Целлофан зашуршал.
Развёл сёдзи и бесшумно скрылся в доме.
– И что ты думаешь? – поинтересовалась японка.
Девушка еще никогда не была в традиционном японском доме, не считая рёкан.
– О чем? – пролепетала Фрэя, неосознанно вздернув подбородок и расправив плечи, точно готовилась к противостоянию.
– Обо всем, – пояснила Тахоми, сжимая обеими руками чашку с чаем.
– Место незабываемое, а хозяин… я не стала о нем лучшего мнения с нашей последней встречи. Пытается выслужиться, считает, что оказывает нам величайшую честь.
– А если бы он оказался кривоногим горбуном, твое мнение изменилось бы?
Фрэя водила пальцем по краю миски с чаем.
– Ну, может, и изменилось бы, – задумчиво пробормотала девушка. – Но Икигомисске не кривоногий горбун. С ногами и с осанкой у него точно всё в порядке.
Моисей вернулся и беззвучно опустился на коврик. С собой он принес волну чайного аромата.
– Вы остановились в деревне?
Японка согласно кивнула и записала:
«В местной гостинице, на другом конце деревни».
Он разжал кулак и высыпал содержимое пакетика в чайник, огораживая ладонью ворох крошечных цветочков, падающих в горячую воду.
«Расскажите о Вашей работе…» – Тахоми дождалась, пока все цветочки встретят свою смерть в кипящей воде, и протянула отрывной блокнот.
– Я занимаю должность заместителя финансового директора: работа с людьми, цифрами и счетами. Пять дней в неделю провожу в городе.
– Кошмар, – согласилась Фрэя. Офисная контора – совсем не место для отдыха. Японец всё понял по выражению лица гостьи. В ней был замечен характер, ну, слава тебе, Будда!
Это такой сорт мужчин, которым нравится держать всё под контролем, у них не голова, а еженедельник.
– Вы… – с запинкой начал он, глядя на Фрэю.
Японка вывела её имя катаканой.
– Фрэя, вы всё так же безрадостны, как и в начале нашей встречи. Сегодня пасмурно, но в солнечный день видно, как вода журчит среди камней.
Неясная ей манера разговаривать с гостями сбивала с толку.
«Вот же наглость!» – оторопела девушка, когда его шершавая ладонь накрыла её холодную руку. Ладонь Моисея оказалось еле-теплой, точно он только что вернулся с улицы, жесткой и мозолистой.
Вот значит, какие руки нынче у финансовых директоров.
Казалось, японцы замкнутый народ – прошло бы еще немало времени, прежде чем её допустили бы в их круг, а этот человек пытается коснуться личных тем, и при этом ведет себя внимательно. Может, он просто невоспитанный грубиян, да и любопытный к тому же?
Но на невоспитанного грубияна он был похож как раз меньше всего.
Поздний ужин состоял из жаркого, наверное, дышащая паром, запеченная рыба была подана с умыслом на то, чтобы согреться. На мягких сиденьях, сидеть втроем было на удивление приятно и удобно. Под широким квадратным столом имелось углубление, где установили печку-жаровню котацу, хотя в остальном доме – его малой части, которую довелось увидеть гостьям, – от холодного воздуха в комнатах спасали электрические обогреватели. По правилам вежливости Фрэя попробовала от каждого блюда понемногу, поднимая чашку на уровень груди, по-другому есть было просто неудобно. За весь ужин, длившийся час, они не произнесли ни слова, а после Моисей объяснял Фрэе названия некоторых предметов, блюд и продуктов, указывая на них ладонью и показывая, как правильно брать тот или иной предмет в руки, как пользоваться… Странно, что он не объяснил это до ужина, вероятно, хотел посмотреть, как она сама справится.
Чисто для души Икигомисске занимался каллиграфией, и каждый день, а вернее, как он сам рассказывал, каждую ночь он писал одно рукописное письмо. Кому предназначались эти письма, он не пояснил. Фрэя не удивилась бы, если бы он писал дочери в Токио. Тем самым, наверняка, отслеживая, чтобы у неё не выработалась зависимость к электронной почте. Но неизвестно, сколько лет этой девочке, может она и компьютером-то пользоваться не умеет.
Позже Фрэя узнала, что эти письма девочке читала бабушка.
О своей семье Икигомисске говорил мало, предпочитая не обременяющие беседы о Японии и о впечатлениях гостий от пребывания в его доме, о чем он выспрашивал с завидной дотошностью.
Здесь Фрэя словно погрузилась в спячку, так медленно падал снег за окном или над горячей водой клубился пар, тихо, неспешно. Время замирало. Девушка словно дрейфовала на его блаженных волнах. Плавными замедленными движениями, музыкальным текучим голосом, спокойной неспешной речью Моисей усугублял сложившийся порядок.
Чуть позже, когда пришло время убирать со стола, засунув ладони в рукава крест-накрест, поклонился и, не поднимая взгляда, отошел, оставив их нежиться в горячем источнике.
Японец предложил им искупаться в рукотворных ваннах неподалеку от дома. Фрэя ни разу не купалась в подобном месте, и поэтому сразу согласилась, а Тахоми пришлось идти с ней за компанию. Фрэя не осознавала насколько устала и промерзла, пока не оказались в воде, за что была несказанно благодарна Моисею.
На заднем дворе стелился туман. Небо уже рассветало. Синие горы проступали за пеплом облаков.
Икигомисске оставил им расческу, зеркало и два халата, подруги настояли на том, чтобы после купания вместо предоставленных тапочек надеть свою обувь.
Фрэя прислонилась животом к камню и опустила подбородок на скрещенные руки.
– Если бы планета придерживалась его ритма, то время бы просто остановилось, – Тахоми вошла в воду термального источника по пояс, ничуть не стесняясь своей наготы.
– У них на работе, наверное, все похожи на него, – Фрэя повернула лицо в направлении, в котором ушел Моисей, но не смогла отвести взгляда от гор, смутных в клубах пара. – Он точно ушел? Вдруг прячется где-то здесь.
– Ну, мой славный, ты не должна так говорить. Господин Икигомисске, оказавший нам такой прекрасный прием, мужчина порядочный. Говорю тебе это как человек с психологическим образованием. В людях я не ошибаюсь. Отнесись к нему добрее. Доброта – ключ к любому сердцу, но только недоброжелательный человек не сможет её принять. Разве тебе не понравился его дом? Здесь просто приятно находиться… А дом многое способен рассказать о своих хозяевах.
Девушка развернулась спиной к бортику и оперлась на локти.
– Мне не нужен никакой ключ. И ты слышала, как он сказал… – она старательно изобразила заунывное неторопливое произношение, впрочем, не слишком удачно, – «сегодня пасмурно, но в солнечный день видно, как вода журчит среди камней»? Это намек, что он ждет нас, когда тут будет погода получше?