Вражда не прекращалась, только раз в тысячелетие, когда гасли звезды – утихал шум распри, чтобы потом разгореться с новой силой.
Оракул из числа пацифистов создал подмастерье в своей цитадели – хрупком мостике мира между враждующими землями. Ученика нарек именем Цицерон. Вопреки повелению на запрет любому земному существу, обладающему кровью и плотью, ступать на благоденственную землю Атмосферы, оракул даровал душе земное тело, вместившее обе сущности: и человеческую, и сущность оракула, творца, мага, – ровно по половине от каждого из миров. Жизнь подмастерье была неестественно долгой для человека. Как и на большинство смертных, смерть наводила на него безотчетный страх, а вечность внушала смиренное почтение. Цицерон склонял голову перед Первоисточником наравне с оракулами, но во многом уступал их силе. Его слезы не были целебной водой, а кровь не обладала заживляющими свойствами. В его власти – принять любое обличие, будь то животное, птица или человек, однако, по сравнению с существованием солнечной системы его жизнь была относительно недолгой. Наполовину возвышенный, наполовину мирской. Цицерон стал для оракула-создателя воплощением идеала ученика.
Уже к пяти годам Цицерон достиг больших высот в науке и стал всеобщим фаворитом. Он не общался с другими, в тайне взращенными на планете, детьми, в существовании которых не сомневался, потому как оракулы и фатумы часто нарушали запрет, наложенный на них Первоисточником, и, вселяясь в тела земных мужчин, осеменяли их женщин. Цицерон знал об этих связях, чьими последствиями можно было считать нарушение дисбаланса в гармониях рожденных суррогатов, в результате чего – приверженность к отклонениям на всех ступенях развития и мутация.
В разгар очередного кровопролития в его цитадель ниспосланный Верховным Советом пришел вельможа, фатум Аконит в короне, носящий четыре алых крыла как знак своего высокого положения. Завороженный небывалым для их планеты чудом, не человеком и не оракулом, но вмещавшим в себя суть и того, и другого, Аконит испросил дозволения у Первоисточника воспитывать и образовывать Цицерона как истинного подданного Его мудрости.
Девять лет, пролетевших как один миг, оракул-создатель наблюдал за своим творением и доверенным лицом Совета. Полукровка и приближенный Первоисточника – они учились друг у друга понимать суть вещей. Аконит стал для Цицерона наставником и путеводной звездой в невиданный доселе мир, а Цицерон научил его понимать природу чувств, чуждую фатумам, но так хорошо знакомую людям.
Цицерон оказался вынужденным свидетелем заката одной эпохи и начала другой. Он видел гибель цивилизации и ничего не мог с этим поделать. Временами в нем довлела земная сущность, напоминая о человеческих потребностях в честолюбии, наслаждении и заботе о ком-то, также была сильна и та половина, что принадлежала высшему существу – она требовала от Цицерона новых открытий и свершений. Молодой перворожденный хотел знать, как устроен этот мир, кто такие оракулы и чем они отличаются от простых людей, в чем заключается человеческое Чувство, и есть ли вероятность, что даже высшие создания порой склонны к слабости и допущению ошибок. Цицерон был жаден, он стремился познать всё, – человеческая напористость и алчность развивались в нем наравне с осмотрительностью и целеустремленностью, свойственные всем оракулам.
Мнительные оракулы жестоко линчевали тех, кто осмеливался нарушить общественный порядок и тем самым подорвать авторитет власти. Положение обязывало следовать своему долгу, однако Аконит не пожелал рушить одну империю, чтобы после возвести на её руинах другую. Стремясь вырвать своего ученика из когтей царящего на Атмосфере произвола, он обратился к Первоисточнику с новой просьбой. Звезда, оледеневшая за время безмолвия, не откликнулась на просьбу своих детей, оставаясь равнодушной к судьбе цивилизации. Что послужило своеобразным сигналом для крупного восстания.
Поданные Аконита, верные своему господину, возроптали на Первоисточник, не оказавший содействия в трудный час. Возник слух, будто Первоисточник утратил свой разум и погрузился в сон. Многим Он являлся во снах в обличие молчаливого хмурого старца. Предсказатели усмотрели в этом страшное знамение для всего подлунного царства. Стремясь отыскать козла отпущения, Аконита обвинили в предательстве и сговоре против мудрости Первоисточника.
С целью обезопасить свой народ, скрепя сердце, оракул решил избавиться от Цицерона, как от плода неудачного эксперимента, изливая из глаз слёзы покаяния, наложил на него клеймо повстанца. Цицерона обвинили в проектировании оружия, предназначенного для борьбы с оракулами, и бросили в тюрьму, Аконита же – потенциально опасного преступника, хранящего полезную для вражеского носителя информацию, «злого гения» – заперли там, где не было жизни, не было света и тьмы, в пустом пространстве, чтобы он никому не сумел причинить вреда. После бесконечных пыток, целью которых было свести Аконита с ума и преподать урок тем, в чьих умах еще жило сомнение, повстанца, восставшего против идеалов Атмосферы, и предателя, под страхом отсечения крыльев не выдавшего имена сообщников, бросили на смерть в камеру. Однако, узрев его упорство, оракул вознамерился убить своё творение, если только Аконит не покинет Атмосферу.
Не зная, кому верить, а кому поклоняться, обезумевший и гонимый фатум возроптал на оракула, с такой пугающей легкостью погубившего своё уникальное творение, Цицерона. Не отыскав нигде ученика, Аконит исчез из мира оракулов, веруя, что Первоисточник сохранит тому жизнь.
Однако Первоисточник отверг Цицерона, отослав его на «человеческую» Землю, вероятно, посчитав полукровку второсортным некачественным сырьем, неугодным Его безмолвному правлению.
На земле Цицерон повстречал других отвергнутых, падших с вертикальными зрачками. Многие из них оказались плодами неудачных экспериментов оракулов. Люди знали их как «темных» или «мясников». Кто-то называл их «пришельцами» и «инопланетными созданиями». Темные спрашивали, чего он хочет теперь. Цицерон хотел только одного: убить оракула-создателя, скрывшего жестокость и развращенность своих соплеменников, уничтожившего его, оплетшего сетью интриг и лживых посулов. Падшие сплотились вокруг Цицерона, разглядев в клокотавшей в его сердце ненависти зерно истины. Обретя семью, последователей, верных союзников, братьев, вскоре Цицерон позабыл, каково это быть преданным слугой великого царства. Он избавился от знака превосходства бессмертный детей, но знак появился вновь. Цицерон презирал всё, напоминавшее ему об оракулах, о фатумах, о том, что он имел, о том, что он видел и чего был лишен.
После волнений, охвативших планету, спало оцепление, и оракул-создатель начал рассылать по земле преданных ему фатумов, чтобы найти своё отвергнутое творение.
На этом трогательном моменте воспоминания Янке обрывались, перед внутренним взором не было картинки, словно все знания об оракулах, фатумах, отвергнутых, населявших невиданный мир он почерпнул из книг. Легенда, которая передавалась столетиями, жила в его памяти.
Янке громыхнул входной дверью.
– Вы только гляньте, кто у нас тут! Галу-убчики мои! Одни? А де Тахоми?
– У неё корпоративный вечер, – отчеканил парень. – Фрэи здесь тоже нет, она с тетей.
Маю скривился:
– От тебя несет, как из сточной канавы. Чем это твои лохмы изуделаны?
– Эваллё, кто это тебя так подстрелил?!
– Они скоро вернутся, и, я больше чем уверен, приведут с собой гостя, поэтому тащи свою задницу отсюда, а то смердит! – Маю толкнул парня в направлении ванной.