На полу были расстелены ковры, на стенах – японская живопись, пейзажные зарисовки тушью и маслом, гравюры «укиё-э », у стены – бумажные перегородки «фусума», с изображенными на нем гейшами, пьющими чай. В комнате не было окон – и стояла ароматная дымка. Моисей сидел на полу и раскуривал тонкую трубку, перед ним на переносном столике лежал черный ноутбук. Здесь этот предмет выбивался из общего ансамбля. Хозяин дома успел переодеться в утепленное юката [юката – это легкое хлопчатобумажное кимоно следует запахивать слева направо, левой стороной на правую]. Сквозь треугольный вырез Фрэя наблюдала смуглую кожу его груди.
В этой комнате в своих вытертых на заднице джинсах и двусторонней кофте с Кинг-Конгом, одетой наизнанку, девушка чувствовала себя, мягко говоря, чудаковато. На ноги Моисей натянул просторные штаны с завязками на щиколотках. Несмотря на холодное время года, он ходил босиком. Возможно, под полом дома было устроено отопление. Ну сама-то она пришла в любимых носках.
Бумаги в комнате не обнаружилось, и девушка стала оглядываться по сторонам в поисках того, на чем можно малевать. Взгляд снова задержался на гейшах. Казалось, расстегнутые одежды могут в любой момент соскользнуть с их округлых плечей. Моисей развернул к ней ноутбук, на экране мигал курсор. Клавиатура была чисто англоязычной. Какой же кошмар, когда не можешь говорить на родном языке! Вслух!
Она набрала:
– «Что вы делаете?»
– Курю.
– «Я это поняла»
– Я раскуриваю опий, если вас это волнует.
Моисей посмеялся над возмущенным выражением её лица.
– «…полутемные задымленные помещения, голые гейши… опий, сладковатые запахи. Вы – не унывающий человек. Могу я навести у вас порядок прямо сейчас?»
Мужчина приглашающе развел руками.
В первую очередь, отобрала у него трубку, затем опустила в глиняный горшок и закрыла специальной крышкой с отверстием. Вероятно, он не будет против, если позволил забрать у себя трубку.
– Фрэя, успокойтесь, я же не травиться собрался. В малых количествах, в очень маленьких…
Девушка быстро набросала текст:
– «Мне все равно, в каких количествах. Дело ваше. Не можете себя сдерживать? Нет силы воли?»
– У меня есть сила воли и больше чем у других.
– «О чем вы думаете, беря в рот эту дрянь? Вам нравится это, да? Этот запах? Все мужчины думают только об удовольствиях?»
– Не так уж вы разборчивы в этом, да? Вам понравился этот аромат.
Да пускай катится ковром… или веером, как ему там больше нравится.
Моисей засмеялся, мягко прищурив глаза.
– Прошу меня извинить. Я – опиумный курильщик. Могу предложить вам чаю или вас устроит что покрепче? Хозяйка приготовила нам ужин. Должен вас уведомить – звонила Тахоми, я записал её звонок на автоответчик, – с этими словами Моисей положил на стол свой мобильный телефон. – Кто знает, насколько богатое воображение у вашей тети, любой бы человек на её месте уже насочинял бы, как мы с вами тут кувыркаемся.
О, Будда, да в озере полно чертей, оказывается!
Пытаясь распутать взлохмаченные волосы, Фрэя двинулась по кругу.
– А это что? – в руки попалась стеклянная коричневая форма, забитая пахучими шариками, способными, наверное, очистить воздух даже в коровнике. Запах был сладким, как нуга или пастилки. Повертев в пальцах, сообразила, что на самом деле взяла. Сосуд для шариков по форме идентичный мужскому половому органу тут же вернулся обратно на комод. Моисей проводил её действия невозмутимым взглядом. Вот ведь непостижимый человек!
– «Я определенно разделяю ваш вкус», – что для самой стало откровением. А звучало, скорее: «я хорошо понимаю ваш вкус».
– Благодарю за внимание ко мне. Пойдемте, я познакомлю вас с Химэко.
Девушка взглянула на его наручные часы, поймав блик на гладком металле.
– Что, в таком виде?
Похоже, Моисей пытался читать по губам.
– Как раз так лучше всего. Со сна вы кажетесь очень уязвимой.
Неужели это прозвучало словно комплимент?
Опустив крышку ноутбука, мужчина поднялся с пола и просочился мимо Фрэи скользящей походкой. Подпоясанное юката облегало его фигуру и шелестело в ногах.
– Сегодня у моей дочери на обед было жареное мясо. Химэко очень любит мясо. А вы, Фрэя?
*
Химэко в декабре исполнилось три года. Теперь Фрэя поняла, как отчаянно Моисей нуждался в некой «хозяйке», готовящей еду и убирающей дом, которую она, кстати, пока не видела. Маленький ребенок требовал к себе постоянного внимания, и вряд ли осознавал, почему папа не приходит по первому зову и вынужден работать.
Очаровательный ребенок с каштановыми волосами и мутными сиреневыми глазами, сочетавшими, по всей видимости, розовый цвет глаз матери и фиолетовый – отца, была слепа. Она сидела в детской комнате на подушках, огороженная фусума с рисунками животных, в обыкновенных европейских распашонках, в которые одевают миллионы детей по всему миру. С потолка свисали зеленые и фиолетовые фонарики, разные погремушки. Девушка заметила бутылочку с молоком среди игрушек.
В таком юном возрасте… и слепая. Поневоле ощутишь себя везунчиком.
Белое, как молоко, личико девочки, с едва заметными пятнами; крошечные ручки вцепились в деревянного пони. Девочка восседала на подушках в окружении этих красивых дорогих побрякушек как самая настоящая принцесса.
Химэко смотрела прямо перед собой, сосредоточившись на лошадке, которую теребили её белые пальчики. Наверное, она услыхала шаги и шелест кимоно, почувствовала чужое дыхание, одно размеренное – отца – и одно беспорядочное. Мягкие волосики, лежащие на плечах, должно быть, очень гладкие на ощупь, спадали на плечи, скрывая нежные детские щечки. В тот момент, когда Фрэя смотрела на эту маленькую жизнь и на Моисея, она испытала небывалое потрясение. Захотелось оказаться на месте Икигомисске, подойти к маленькой бледной принцессе, развеселить, взять крошечным ладошки в свои, говорить только о добрых вещах. Пока не наступит уверенность, что девочка здорова и ей не угрожает опасность. Фрэя с благоговением смотрела на ребенка.
Химэко подняла головку.
– Папа? – прорезался слабый детский голосок.
Моисей видел, как шевелятся её губы. Понимал.
«Бьюсь об заклад, он понимает всё, что говорит Химэко, но он не может слышать её голосок, тонкий, высокий и хриплый…», – думала девушка, наблюдая, как Моисей целует дочку в крохотный лобик, гладит по волосам.
В атмосфере мира и благоденствия скромной семьи Икигомисске Фрэя чувствовала себя лишней.
– Химэко, я привел Фрэю, ту самую девушку, про которую я тебе рассказывал. Она в этой комнате, рядом со мной.
– Фрэю, – повторила девочка, растягиваю крохотный ротик в растерянной улыбке.
Девушка села напротив Химэко, разрешая потрогать своё лицо, с отпечатками подушки на щеке, растрепанными волосами, мятым воротничком.
Исключено, чтобы такой маленький ребенок знал что-то помимо японского, но и сказать тут было нечего. Фрэя мучительно подыскивала нужные слова, наконец, она понадеялась, что Моисей не умеет читать с затылка.
– Химэко, – она пыталась подражать интонации Моисея, но, скорей всего, пока не опробует на собственной шкуре, что значит быть родителем, никогда не заговорит так же. – У тебя замечательные игрушки, твой папа очень о тебе заботится. Ты у него красавица, – Фрэя очень переживала, что этот акцент на внешность, то есть на то, что непосредственно можно увидеть только глазами, заденет девочку.
Мягкие теплые ручки коснулись щек, век, очертили остро-выведенные брови. От детских ладошек пахло молоком.
Глухой отец и слепая дочка. Он никогда не услышит её детский плач или смех, она никогда не увидит его лица. И она, Фрэя, клином вошла в их сонное безмятежное царство.