Идея похитить Фрэю в этом хаосе казалась еще более заманчивой. Увезти так далеко, чтобы её никто не нашел. Он закурил на ходу, с черными ногтями и титановыми украшениями он казался жителем далеких южных морей.
Повернув за большое каменное здание музея, парень привалился к стене, заведя руку за спину. Зажав бычок сигареты и банку между пальцами, попытался сосчитать, сколько таких банок он сегодня уже успел опрокинуть… Разве Фрэя захочет иметь дела с пьяницей? Как Эваллё может вожделеть родного брата? Такого быть просто не может! Это полный абсурд! Похоже, выпивка хорошенько промыла мозги, и он начал путать реальность и измышления.
Темно. Просунув руку себя за пояс. Он слишком пьян, чтобы стоять прямо, колени подгибались, корпус клонился в сторону, в маленьких трусах собиралось жалящее давящее тепло. Приятно-гладкая стена холодила сквозь тонкую длинную рубашку, да на улице и не жарко.
Тахоми не вела себя странно, и Эваллё не провонял сексом, на самом деле, Янке давно перестал понимать что-либо, его память – глубокий колодец: море черного, белого и серого… иногда желтого.
Янке вздрогнул и очнулся от грез. В руках – горячее тепло, распирающее бедра и низ живота, стягивающее… Он позволил себе застонать и стукнуться затылком о камень.
Убрав руку, ею же вытер испарину, и попытался прикурить, но зажигалка никак не хотела работать, Янке отшвырнул её подальше. Трусы стесняли, его до сих пор распирало лютое желание, от которого путались мысли и дрожали руки.
– Мил человек… помогите, – послышался чей-то надломленный голос напополам с кашлем. Не понимая, откуда доносится сипение, Янке вертел головой, пытаясь разглядеть кого-то среди деревьев и баков с мусором. Опустив глаза к земле, увидел грязного человека в рванине и дырявых чешках.
Ладони стали холодными, влажными и липкими, как чешуя дохлой рыбы, жар распространялся глубже, Янке боролся со жгучей охотой запустить руку под джинсы.
– Мил человек… помираю, помогите…
– У вас что-то болит?.. – заторможено откликнулся Янке, пытаясь сконцентрироваться на лице бомжа. – Хотите, я вам денег дам? Или воды куплю?
Узкие джинсы выпирали на причинном месте.
– Вам плохо? – с трудом оторвался от холодной громадины, о которую опирался вспотевшей спиной.
– Нет, не надо денег…
Янке не мог понять, на каком языке говорит этот человек, но он отчетливо понимал слова. Пара грязных желтовато-бурых рук потянулась к его бедрам. От мужика пахло весьма сомнительно.
– Я-анке! – прохрипел бомж, шурша неровными пальцами в складках джинсовой ткани, пуская слюни на худые ноги.
– Ты меня знаешь? – насторожился парень, цепляясь ногтями за стену, боясь, что этот мужик снесет его с ног.
– Мил человек, помогите… Помираю.
– Дядя, может вам чего купить?
Руки, заросшие седой порослью, мяли его ляжки, живот, икры. Подол новой рубашки распахнулся, обнажая натянутые, как струна, темные от загара мускулы.
– Помогите! – этот яркий образ не имел ничего общего с тем бомжем на безлюдной улице Нагасаки.
Бомж рванул на него, облапил руками и долбанул об стену.
Перед ним – чумазое лицо бомжа с воспаленной кожей и язвами, мужик пытался расколоть его череп об каменную стену. Откуда-то приковылял еще один помятый бродяга, в руках с ободранными костяшками пальцев – погнутая медная труба. Раздирая одежду в клочья, царапая кожу, первый бомж что-то вдохновлено вопил. Другой бил трубой, шепелявил и плевался слюной.
– Отпиздим тебя, сучонок! По твоему стоячему хую, по твоей черной коже! Чтобы твои говенные яйца в узел завязались и с пиздой срослись!
Наждачные пальцы драли рубашку, кожу, джинсы, пытались вырвать волосы, бомжи били по всему телу. Схватили за руки и поволокли к баку с мусором, перевалили через край и залезли сами. Они топтали его, пытаясь раздавить насмерть. По живому телу скребли своими погаными пальцами.
– Получай, черный!
Они топтали его руки, били ногами. К утру раны затянутся, кости срастутся, волосы восстановятся, вот только лишь боль не забудется, боль и животный страх, парализовавший тело.
Моча стекала с лица, глаза заплывали кровавой пленкой. По ноге прошмыгнула крыса, пару раз вяло пискнула. Волосы слиплись от грязи, консервная банка содрала кожу с локтя. Протухшее содержимое врезалось в нос тошнотворной вонью. Из разбитой головы сочилась кровь, приманивая кошек. Запах собственной крови и гнилых продуктов, прокисшего молока… Янке помнил этот запах, но не мог различить, и тошнило его, скорей, по привычке.
– Срань апостольская, ты не имеешь право на существование, ты не человек! – роптал один.
– Тьфу! – плюнул второй, крепко сжимая трубу в сальных пальцах. – Чтоб ты сдох!
Треск рвущейся материи, и у бомжа в руках обрывки рубашки. Лезет в карман за перочинным ножиком, начинает кромсать джинсы.
– Ты даже умереть не можешь по-человечески! Что ты за тварь такая?!
Его потные пальцы лапают, тискают, выкручивают, зарываются глубже, мужик сует ногти в джинсы сзади, просовывая пальцы всё дальше.
– Если завтра не приедет мусоросборник, съедим его.
В Нагасаки, где всё цвело пышным цветом, воздух окрасился черным.
Солнце припекало, вызывая жжение в содранной коже. Янке полз по дну мусорного контейнера, переставляя побагровевшие руки по завалам гнилья. Вокруг весело кружили мухи, норовя укусить за распухший язык. Повиснув на шершавой стенке бака, потерял сознание.
– Янке? – чей-то спокойный голос, это не психанутые бомжи, не полицейские и даже не мусорщики. – Ты как? – мягкий ласковый голос, словно флейта, но говорил определенно мужчина. Гладкие пальцы коснулись щеки.
Янке дернул рукой, и тут же пальцы оказались захвачены, крепко и надежно.
– Всё хорошо… я вызвал полицию, они забрали этих сумасшедших.
Парень дрожал от переполняющего его восторга, он ведь не мог растянуть губы в улыбке, губы потрескались и кровоточили. Сначала показалось, что он вновь утратил цвета, но потом сообразил, что смотрящие на него глаза – беспросветно-черные, а кожа – бледная, почти меловая.
Потолок. Это не больница, это его комната, стеной огороженная от гостиной. Рядом сидел Эваллё и заинтересованно даже восторженно разглядывал его распухшее лицо. Но нет, лицо абсолютно нормальное, более того, оно сухое и чистое.
– Я тебя помыл, пока ты был без сознания. Когда я волок тебя до квартиры, на нас так люди таращились… Мне пришлось обмотать тебя рваным детским одеяльцем. Не переживай, я никому не расскажу и тебе не советую. Ходить в темное время одному очень опасно, особенно в нетрезвом виде. – Холовора наклонился к нему, звякнув серьгами, и погладил лоб, откидывая кудрявые волосы на подушку. – Маю я тоже не расскажу, это будет наш с тобой секрет, – прохладные руки накрыли веки, погружая в сон.
Потом посыпался шквал телефонных звонков от Фрэи. Вечером Янке набрал её номер, благоразумно промолчав про свои приключения. Она заставила его поволноваться: на Моисея было совершенно покушение, если это так, то и ей могла угрожать опасность. Хотелось подбодрить, рассказав, какой у неё замечательный старший брат, но тогда пришлось бы рассказывать, из какого дерьма вытащил его Эваллё, про избиение, про море спиртного, которым он накачивал свои почки с утра до вечера, и про всё то дерьмо, в котором он обвинял братьев… Конечно, он не мог позволить себе сказать правду, незнание – великая блажь. Для этой девочки он готов был врать, постоянно врать, он готов был испражняться грязным враньем, если бы от этого Фрэя стала чуть-чуть счастливее.
*
Танго настраивала микрофон, Акихиса возился с длинным шнуром, пытаясь сместить его таким образом, чтобы нельзя было споткнуться.
– Ты думаешь, это хорошая идея – исполнить на дне рождения моей тети несколько композиций? – колебался Маю.
– Это чума! – радостно отозвалась солистка. – Подумай сам, если б в твою честь исполнили песню, тебе было бы приятно?
Холовора отбивал ритм, касаясь клавиш вслепую: