Плевать на Патрика! Еще ссориться с братом из-за этого принцульки! Не нужно, чтобы их отношения хоть что-то омрачало. Всё хорошо.
– Они знают о нас… моя группа… Они обо всем догадались. Да, похоже, дурацкая идея была пригласить их на день рождения нашей тетки.
– Ну ты лось, – Эваллё отодвинул от себя недоеденное набэ. – Маю, даже если бы они не были на дне рождении – ничего бы не изменилось. Наши соседи, твоя группа, Огнецвет, Янке – все вокруг знают о нас, – грустно улыбнувшись, кивнул на тянко: – Хочешь доесть?
– Всё хорошо, Эваллё. Мы всех победим, – Маю обошел стол и присел на скамью верхом.
Быстро, никто даже не заметит.
Губы брата оказались вымазаны бульоном со слегка острым вкусом соевого соуса; язык сладкий от приправы, зубы скользкие. Рот еще хранил теплый овощной привкус тянко. На этот раз Эваллё не касался его руками, приподнял лицо, подставив жадному поцелую, позволяя прикусывать свою верхнюю губу. Маю засасывал тонкие губы, целовал… Парень ухватился за скамейку и закрыл глаза. Ощущая внешнее напряжение, изменившуюся атмосферу зала, Маю раздраженно повел плечами, пытаясь отогнать это настырное тревожное ощущение.
Он легонько прижимался к тонким губам Эваллё своими.
Невинный, едва ощутимый поцелуй, мальчик хотел коснуться брата, зарыться в его волосы, нащупать под просвечивающей рубашкой твердые соски, провести тыльной стороной ладони по гладкому подбородку, хотел, чтобы Эваллё склонил свою голову, устраиваясь щекой на его ладони… Но не мог позволить себе испортить чистый поцелуй своими жирными пальцами в тянко.
Медленно Маю оторвался от брата, пытаясь зафиксировать его вкус в памяти. Неподалеку замерла потрясенная до глубины души Тахоми. В её карих глазах – непонимание, осуждение; губы сжаты в жесткую линию. Гости застыли, с недоумением глядя на парней. Кажется, весь мир уже знал, что на самом деле они братья, только лишь они немного отставали от этого мира. Грозился грянуть грандиозный скандал. Одной даже самой жалкой статейкой их могли уничтожить, уничтожить репутацию Тахоми, репутацию их семьи, оклеветать фамилию, запятнать позором обоих братьев.
Маю облизал свои губы, сглатывая пряный вкус Эваллё. Он ожидал, что брат укажет на него пальцем, обвинит в грязном домогательстве. Вместо страшных домыслов брат опустил ладонь ему на затылок и, притянув к себе, обнял.
– Я люблю тебя, – прошептал Эваллё, закрывая его от папарацци.
Спрятав лицо, Маю вдыхал запах одежды брата.
Подоспел Саёри, нелепо застыв на месте, словно персонаж абсурдного кино.
– Я люблю тебя, всё хорошо, – повторял брат тихо. – Всё хорошо.
Известная мангака Тахоми Холовора закрыла лицо руками. Саёри в бешенстве метнулся к «звездным детям», расталкивая газетчиков, обрадованных новой скандальной сенсацией, мимо агентов и спонсоров, сумоистов с их женами, мимо гостей. Лучшего места для разоблачения и придумать нельзя: легендарный нацу басё, собирающий все сливки общества…
Это его позор, не брата. Эваллё тут ни при чем.
– Хватит! Прекратите снимать! Уберите камеру!
– Успокойтесь! Провада-сан, успокойтесь!
– Вы не имеете права, убирайтесь! Это частная жизнь!
*
Колёсики тележки загромыхали по начищенному полу. Остановившись у двери Янке, девушка постучалась и, не задумываясь, надавила на дверную ручку.
– Янке? Я оставила Морфею корм в банке, там в холодильнике. Скажи Тахоми, когда они вернутся с борьбы, ладно? Она поймет где, – выровняв чемодан, придвинула его к стене. – Янке?
Фрэя приоткрыла дверь, и приблизилась щекой к стене, стараясь не заглядывать в комнату.
– Я ненадолго. К фестивалю вернусь, хочу, чтобы вы с Моисеем посмотрели номера моих одноклассников. Я быстро вернусь.
– Зачем ты идешь к нему? – какое-то шевеление в углу.
Дверь отъехала еще на ладонь, открываясь внутрь комнаты.
– Не знаю… Я, правда, не знаю, Янке, – в сумраке она уловила его темный силуэт: коричневую кожу, округлый лоб, бледно-карие глаза, похожие на бразильское розоватое дерево.
Парень сжал пальцами загривок, уткнувшись во внутренний сгиб локтя. Помимо дырявых гольфов и трусов – ничего. На полу у коричневых пальцев ног – черный револьвер. Девушка не сомневалась в его подлинности – у Янке водились деньги, много денег, он мог позволить себе любое оружие.
– Не против, если я добавлю в твою коллекцию игрушек свою?
Янке чиркнул зажигалкой, прикуривая:
– Не против.
Фрэя принесла из гостиной свою плюшевую панду. Смахнув с кровати упаковки таблеток, пакетики со шприцами и пепел, Янке привалился к краю. Усаживая панду на освободившееся место, девушка села на пол возле него. В покрывале – дыры, прожженные сигаретными бычками; засохшие пятна шоколада и мороженого. Парень навалился локтями на постель, не в состоянии сидеть прямо. От него исходил тяжелый запах мокрой пепельницы, старых газет, его собственного тела и давно немытых волос. Взяв его руку, на покрасневших участках кожи Фрэя рассмотрела множество крошечных дырочек, оставленных иглами.
– Это место… это мой персональный ад, где я отрабатываю свой срок.
– Тахоми уже подобрала тебе новое место. Две комнаты на втором этаже.
Парень хотел отдернуть худую руку, будто состоящую из переплетений жгутов, но сил не хватило, кисть лишь дернулась в пальцах Фрэи.
– В съемном доме. У тебя появится много друзей, тебе будет с кем поговорить. Я буду навещать тебя, буду приносить тебе шоколад… столько, сколько ты пожелаешь, – она наклонилась и поцеловала его руку.
– Можно я тоже тебе кое-что оставлю?
– Конечно.
– В тумбочке, в верхнем ящике. Возьми… – Янке, упираясь локтем в покрывало, с трудом приподнял руку и погладил девушку по щеке, заправляя отросшую челку за ухо. – Не забывай о своей непутевой сестрице… Не забывай о Янке. Помнишь? Имя из четырех букв.
Янке никогда не вызывал у неё отвращения, он действовал на мозг притупляюще, разжижал кровеносную систему. Девушка могла спокойно смотреть на его худое лицо, даже запах сальных волос и грязной кожи не раздражал.
Фрэя встала с пола и подошла к тумбочке, стоящей рядом с футоном. В верхнем ящике лежал небольшой конверт с закругленными краями. Сунув конверт в карман, она вышла из комнаты, ощущая на себе взгляд покрасневших от чрезмерного употребления героина тусклых глаз. Лопнувшие сосуды, серая пепельная кожа, волосы на полу и выпирающие кости. Она знала, как поступила бы Тахоми: залила бы всё керосином и бросила зажженную спичку, погребая в огне все эти красивые инсулиновые шприцы, дорогие игрушки, измятые потрепанные временем газеты, которые забыли поведать прошлое одному человеку.
*
Натянув на голову белую шляпку с японским узлом из салатового шелка, Фрэя обернулась к Моисею:
– Ну что, мне идет? По форме она похожа на японскую соломенную «касу», только у неё нет острого конца, она более сглаженная и похожа на европейскую панамку, – специально для Химэко пояснила девушка и рассмеялась: – Я в ней ничего не вижу! Моисей, можно я сама её куплю, Саёри дал мне денег, он думает, что вы меня одними сигаретами кормите?
Икигомисске в ответ рассеянно кивнул, по натянутой интонации можно было судить, что он давно обдумывал этот вопрос:
– Останемся в Токио?
– Нет, я хочу поехать на Хоккайдо, вернуться в ту тихую и спокойную деревню, подальше от своей семьи.
Моисей доверил девушке вести Химэко за руку. Выйдя из шляпного магазина, в котором на самом деле продавались еще и зонты, перчатки, сумки и кошельки, они двинулись вдоль блестящих витрин токийских магазинов. На случай, если Химэко устанет, Моисей положил в машину детскую коляску.
– Смотрите-ка, – улыбнулся Икигомисске, разворачивая лицо Фрэи в сторону очередной чистенькой витрины. – Турнир сумо между роботами. Хотите, сыграем с вами?
– А можно?
Моисей проигнорировал её смущенный голос.
Фирма игрушек-роботов проводила демонстрацию нового товара, и всем желающим было разрешено поучаствовать в состязании двух новеньких роботов, запрограммированных на элементарные удары, принятые в сумо. Фрэя встала с пультом с одной стороны стола, на котором было расчерчено круглое поле, Моисей – с другой. Персонаж Фрэи – механизм красно-черного цвета, похожий на героя «лего». Его противник – серебристо-серый робот. Игрушки забавно подпрыгивали на месте, часто-часто переступая квадратными ступнями. Их движения походили на спортивный бег с согнутыми коленями.