Помада упала и скатилась во вмятину от шин.
Фрэя подползла к коту и погладила влажную шерсть. Смерть была так близко… Эта кошка спасла её… А смерть была так близко. Но ведь Янке тоже пользовался ею… да, но откуда ей знать наверняка, возможно, Минако увидела у него элитный флакон и решила тайком намазать свои губы… точно так же, как хозяйка, укладывая её пальто, случайно залезла в карман и вытащила этот тюбик. Только они с Янке не успели… Разрозненные кусочки мозаики наконец обрели целостность. Прикрыв рот грязной рукой, девушка судорожно ахнула и расплакалась. Столько зла от одной помады… тем более Моисей не должен знать об этом, не должен знать о том, что она догадалась. От этого внутри становилось промозгло и сыро, как под дождем.
– Моисей…
Надо спрятать труп, иначе Икигомисске поймет, как умерло это животное.
Моисей… почему?.. Почему?!
Она знала, что надо подняться с земли, прекратить истерику и унести кота в лес, но продолжала ползать вокруг него и убиваться от горя.
Почему Икигомисске хотел убить её? Он её совсем не знает. Откуда такая ненависть? Её начало колотить, а что если он смотрит сейчас в окно, может, он уже готовит ей следующее испытание? От мысли о том, что сегодня вечером ей предстоит сидеть за одним столом с убийцей и его гостями, уже становилось плохо. Беззвучно всхлипывая, Фрэя привстала с земли.
Ноги не слушались, в кроссовках хлюпала вода или грязь, шнурки развязались. Сунув отравленную помаду обратно в карман, она вышла со двора с кошкой на руках и зашагала к лесу, грязная, испуганная. Человек, с которым она ассоциировала каждый последующий день, пытался её убить. Ну что ж, у него ничего не вышло, но так ли она этому рада? Правда оказалась неприемлема к зарисовкам майских каникул.
Поднимаясь по корням деревьев, заходя всё дальше в ельник, она искала место, где можно похоронить кота вместе с доказательством вины Моисея. Однако какой бы ни оказалась земля мягкой или рыхлой – закопать всю правду не было никакой возможности. Натыкаясь на червей и ломая ногти о зарытые в недра земли острые камни и корни, не чувствовала ни гнева, ни боли, ни отвращения, она просто выкапывала могилку. Скользкие мягкие черви – ничто по сравнению с тем, что близкий друг желает смерти. Фрэя почти не осознавала, что делает, вместо этого в голове четко вырисовывалось всё то, чего она не замечала раньше.
Кинув в неглубокую яму злосчастную помаду, присыпала могилу землей и навалила сверху обломанных еловых веток. Расправившись с невеселым заданием, она присела рядом и уткнулась лицом в колени. Надо взять себя в руки.
Не удивительно, что Моисей просил её сразу не красить губы, якобы, чтобы не испортить макияж… Но он не предвидел того, что Минако соблазнится вкусным запахом, а горничная случайно наткнется на помаду, наводя порядок в комнате. Но был один неясный момент, Фрэя вспомнила об этом, подумав о горничной… Когда Икигомисске попросил свою хозяйку приодеть её в кимоно и ярко накрасить для ресторана, он попросил использовать только их косметику… Почему не предложил накрасить губы отравленной помадой? Боялся быть разоблаченным? Струсил? Конечно, он мог ударить её тогда в номере… Он проделывал это, и не раз, он сам об этом вспоминал. Он хотел разбить машину по дороге в кукольный театр. И мясо то наверняка оказалось отравленным, он мог спокойно впрыснуть яд после того, как Химэко поела, и смотреть, как Фрэя корчится на полу, смотреть, как медленно закрываются её глаза. Если бы тогда не стошнило проглоченным куском – лежать бы сейчас в земле вместо кошки. А себе он отложил нетронутый шмат и съел с большим аппетитом, дожидаясь, когда же она, наконец, отбросит коньки и перестанет мучить его и себя. И что же… Моисей задумал убийство с самого начала?
– Это самое лучшее, что у тебя есть? – Икигомисске с сомнением окинул беглым взглядом Фрэину одежду, разложенную на кровати.
– Ты помнишь, в этом платье я была на дне рожденье? – девушка сидела на подушке перед зеркалом.
– Еще бы…
– Его купил для меня Янке. А так же он оставил письмо, – она указала на белый конвертик с закругленными краями. Конверт лежал рядом с платьем. – Но в нем не оказалось ничего содержательного. Только одна визитная карточка.
– Визитка?
Фрэя поднялась на ноги и порылась во внутренних карманах своего жакета, выудив пластинку, протянула Моисею.
– «Перку Куокка. Нордеа Банк», – прочел Икигомисске и ничего не понял. – Финский… причем он здесь? Этот человек, Перку Куокка, родом из Финляндии?.. Тебе Янке её дал?
– Не знаю. Мой отец разыскивал этого человека в медицинских картотеках, – задумчиво проговорила девушка. – Перку Куокка часто снился ему. Сатин не нашел про него никакой информации, но был уверен, что Перку существует… хотя что говорить, мой отец был безумным и в своем безумии он утверждал это. Только я не представляю, зачем она мне нужна.
Фрэя повертела в руках вычурную визитку с переливающимися золотыми буквами и вернула в карман.
– Янке может пролить свет, когда мы с ним будем говорить, – безучастным голосом продолжала она, уже не веря, что сможет увидеться с Янке, – я спрошу об этом. Жаль, не открыла конверт раньше.
– У тебя есть время до ужина.
– Нет, надо готовиться. Ты ведь знаешь, что я за капуша. Нерасторопна до ужаса, – она, и правда, пребывала в состоянии, близком к ужасу. От взгляда на мускулистые руки, которые могли свернуть её шею одним рывком – прошибал холодный пот. Возможно, она нарочно мучила себя, сознательно играла со смертью, позвала Моисея и показала ему платье, и говорила с ним, стараясь продлить этот момент, когда каждая клеточка в организме сотрясалась от страха. Пытаясь отсрочить время ужина. Улыбалась и смотрела ему в глаза. Как хотелось верить, что это всего лишь сон! И Моисей такой, как всегда: неторопливый, обольстительный, чуткий, терпеливый…
– Ты поможешь мне одеться? – она продолжала опасную игру, она дразнила свою выдержку, дразнила прекрасного убийцу. И хоть голос её срывался, воля была непоколебима. – Знаешь, мне не нравилась музыка моего отца.
– Ты раньше не рассказывала о нем.
– Точно так же, как ты не говорил, откуда знаешь моих родителей, – Фрэя прошла к зеркалу и взяла в руки щетку, едва не выронив её из трясущихся пальцев.
– Почему ты заговорила об этом? – Моисей взял из её рук щетку и провел по распущенным волосам.
– Потому что в конце начинаешь задумываться о начале, – девушка нахмурила лоб, изо всех сил стараясь подавить панику: – Так все говорят, и я склона думать так же.
Если бы он столь внимательно ни присматривался к её губам и ни пытался понять смысл сказанного, то почти наверняка заметил бы, как дрожат её плечи.
Небо за окном из пурпурного становилось чернильным.
В комнате, где они обычно обедали, на столе громоздились подносы и бокалы, в углу курились благовония с приятным ненавязчивым запахом зеленого чая – ничего общего с помадой или лесным запахом самого Моисея. В вазах – свежие цветы и красные фонарики. В огромных окнах – темнота. Как на картине. На нем неожиданно вместо привычных халатов-кимоно был светлый костюм и черная рубашка, она облачилась в свое любимое платье с оригами и еще один давний подарок Янке, нижнее белье, стоивших немалых денег. Идеально.
– Гости скоро прибудут, выпьем пока вина, – Моисей вынул изо рта трубку и вытряхнул табак в ближайший горшок с декоративным растением.
– Мы не будем их ждать? – присаживаясь на колени напротив японца, Фрэя укрыла ледяные руки под столом.
– Будем, конечно. Они немного запаздывают. Ты превосходно выглядишь.
– Спасибо, – сказала своему мучителю, выдавливая едва ли не виноватую улыбку.