Вода – идеальный проводник между мирами. Сатин знает, что они там. Снег продолжает падать на лед, вновь засыпая поверхность. Его отвлекает трубный звук. Мужчина поворачивает голову на звук. Заносит кулак надо льдом, но его отвлекают, он не может сконцентрироваться на своем спецзадании. Бьет сильнее, старается проломить твердый лед. Мимо проходят дети с санками, они не смотрят на него, потому что так и надо, он должен сам найти, без чьей-либо помощи. Настойчиво трубит труба, Сатин отрывает руки от поверхности льда и зажимает уши, покрасневшие пальцы путаются в скользких влажных волосах; он не хочет слышать этот звук, протяжный, надрывный и дребезжащий, словно плач индианки. В конце каждой трели звук истончается и затихает. Но нет времени отвлекаться на ненавистный гонг, надо найти детей, иначе они задохнутся под водой. Он сосредотачивается на плотности льда, от перенапряжения левое веко начинает нервно подергиваться, мысли рассеиваются, его отвлекают, невыносимо тяжело сконцентрироваться на прилипшем ко льду снегу, на мутной ледяной корке, на оранжевом свете фонарей, на ноющих от холода руках. Собрать все мысли и воссоздать цепь, превратить силой мысли плотные молекулы в легкий газ. Трубная музыка нестерпима, она причиняет физически ощутимую боль, он пытается проломить лед, если сейчас же не прекратит – то почти наверняка сломает себе пару пальцев.
*
Медленно восходит багряное солнце, заливая высокие блеклые стены, внутреннюю площадь, рельсы, пустые вагоны без окон, огромные ворота, обитые жестью. В первых лучах рассветного солнца это место кажется призрачным, ненастоящим, точно декорации к кинофильму, пластиковый муляж.
Этот сон повторяется под новый год, но, глядя на царство обожженного солнцем голого камня, сложно предположить, будто сейчас декабрь, а где-то падает снег – с трудом воспроизводит в памяти влажность снега, шершавость льда… Во сне небо было черным, и шел снегопад, а еще была слепая уверенность, что он играет со своими детьми в прятки, он искал Тахоми и Велескана, воспроизводя черты их смутных лиц. Это был просто сон, и в то же время это было воспоминание, нечеткое, размытое, но то было единственное место, где он еще что-то чувствовал и помнил о внешнем мире, на самом деле о том, насколько велик мир за этими стенами. Взгляд замер на голой стене, по которой проползла рыжеватая сороконожка, извиваясь всем телом, она неуклюже шлёпнулась на пол. Обхватив голову руками, он долго лежал с закрытыми глазами, дожидаясь шагов за дверью и пытаясь не закричать. Нарушителей порядка здесь могут забить до полусмерти, но он не доставит им такого удовольствия, он не поддастся минутному порыву… Здесь он просто заключенный, здесь не сообщат семье о твоей смерти, не передадут соболезнования, ты просто кусок верблюжьего дерьма, и ты никому не нужен, ты давно мертв. Вопрос только в том, когда ты сам осознаешь это? Но он – нет, не может сомневаться в себе, не он ли твердил, что всё будет хорошо, и все будут счастливы? Он не может позволить себе умереть, даже если теперь ему суждено всю жизнь проталкиваться через сугробы в поисках несбывшихся надежд.
Сменный караул уже на месте и дает сигнал о пробуждении. Звук трубы разносится по огромной площади, поднимается вверх, на самые верхние этажи. В вагон заходит человек в форме, и уже спустя минуту поезд трогается с места, дверь в стене отъезжает, пропуская поезд, и опускается с железным лязгом. Шеренга мужчин, в болотного цвета униформе с черными дубинками на плечах, выходят на площадь и направляются к открывающимся воротам. В этом месте ночи короткие, а дни кажутся бесконечными. В среднем к половине двенадцатого вечера темнеет, а к четырем уже рассветает, в пять – трубный звук подъема. Среди надзирателей есть женщины с высокими крикливыми голосами, у них на голове – тугие прически и козырьки от солнца, в руках – всё те же дубинки, выкрашенные в черный цвет, многие имеют при себе оружие. Все они говорят на непонятном языке, шустром, визгливом и резком. Женщины-надзиратели носят юбки до колен, мужчины – военную форму. Здесь никогда ничто не меняется, здесь ничто не стремится измениться. У надзирателей смуглая кожа и черные волосы, у многих раскосые глаза, много темнокожих с бритыми головами. Женщины маленького роста, мужчины или очень маленького, или очень высокого. Есть арабы, есть африканцы, есть азиаты, белых здесь нет. Здесь нет тех, кто знает английский, уже не говоря о других европейских языках.
Он помнит день, как оказался в тюрьме.
Когда поезд прибывал, солнце вставало из-за горизонта, и здешние стены впервые для него осветились алыми красками. Он не знал, что находится за глухими стенами, бледно-зеленоватыми в свете прожекторов, круглые сутки несущих свою вахту за высокими воротами. Его привезли в вагоне по железнодорожным путям, но окон там не было, и ему разрешили снять с глаз повязку. Он привалился к стене в тряском вагоне, сиденья были отделаны оранжевой пластмассой, но он не хотел на них садиться, поэтому устроился на шатком полу. В кабине постоянно тикало, сигналило и гудело, словно его посадили в пластмассовую печь. От него старались держаться подальше, но людей влекло к нему, они не могли понять, что случилось с его кожей, выжженной ярким солнцем до бронзового оттенка, она покрылась россыпью не то веснушек, не то родинок. Пока сидел в городской тюрьме, успел привыкнуть к постоянной жажде и уже не терял сознание, его язык никто не понимал, но окружающие видели, что с ним происходит что-то, первым делом по прибытии на место, его обещались показать местному хирургу. Только загвоздка в том, что единственный врач, который мог бы что-то здесь сделать, погребен под толстым слоем земли, Сатин специально убедился, чтобы никто не смог обнаружить его могилу и вызволить оттуда мертвеца. Бронепоезд перевозил их через пустыню, по подземным туннелям, выныривая из-под песка прямо под раскаленное до бела солнце, и снова углубляясь в недра земли. Сатин не мог этого видеть, но пару раз, когда их поезд останавливался, он чувствовал запах жаркого песка и выжженной на солнце пыли, его увозили куда-то вглубь материка, где бы его никогда не нашли. Его хотели спрятать от правительства Финляндии, от адвокатов, от белых людей, от какого-либо закона, который мог бы его оправдать, защитить, смягчить приговор. Его везли туда, где он был никем, где его никто не знал, где бы он почувствовал себя ничтожным, разбитым и безнадежным. Его хотели лишить веры в себя, но теперь он был просто обязан защищаться, беречь свою жизнь, в этом вагоне без окон, обделанном оранжевой пластмассой, свобода стала как никогда ценной и желанной, он потерял семью, свободу, но он не мог потерять жизнь. Он стал испуганной забитой крысой.
По лбу стекал пот, в поезде стояла непередаваемая духота, и пахло чем-то специфическим – механизмами, смазанными маслом. После того, как он вытер лоб, на бинтах расплылось темное пятно, если его тело еще способно что-то извергать, то это было хорошим признаком, и Сатин улыбнулся, и это тоже было хорошо, значит, он жив и способен обороняться, потому что, как только его посчитают мертвым – тут же раздерут на кусочки. Невзрачная серая рубашка, которую ему выдали в поезде, была не ношеной, но обещала скоро пропитаться запахом его кожи. Велели переодеться и забрали ту одежду, в которой он просидел в участке. На ноги предоставили коричневого цвета широкие брюки, рослым заключенным они доходили только до середины икр, но были чистыми и не жаркими. Ему будет сложно не привлекать внимания. Когда Сатин стянул с себя грязную, пропахшую жарой и полицейским участком рубашку, надзиратель склонился вперед и гаркнул, вытягивая вперед два пальца. Сатин внутренне похолодел и замер с одеждой в руках, но надзиратель лишь усмехнулся и что-то пробормотал на непонятном языке, оказывается, внимание привлекла татуировка на спине заключенного. Убедившись, что Сатин переоделся и снял обувь, надзиратель выбросил его вещи в мусорное ведро, которое держал в руках. Подошел к нему и проверил уши, рот и нос на наличие спрятанных предметов, встряхнул спутанные волосы, и, досадуя на внешнюю невинность иностранного преступника, удалился, унося с собой мусорное ведро и запах пота.