Снова сел на пол и приник щекой к пластмассе; поезд резко повернул, и Сатин ударился виском об стену. Вдруг прибежал мужичонка, приземистый и крикливый, тыча пальцем, кричал свои непонятные слова, всё это было похоже на поток ругательств. Сатин непонимающе смотрел перед собой. Поезд замедлил ход, и желтокожий мужичонка защелкнул на его запястьях широкие наручники, пристегнул к ним цепь, цепь оканчивалась деревянной лакированной палкой, за которую и взялся мужичонка. Сатин с отвращением посмотрел на это приспособление, и внутренности нехорошо скрутило. Низкорослый надзиратель, не переставая что-то вопить, выволок его из вагона. Сходя по ступеням, Сатин едва не завалился, потому что мелкий его постоянно теребил и дергал, хватал за плечо, потрясал цепью. Из-за его неуклюжести мужичонка развопился еще громче. Рядом с открытыми дверьми вагона затормозил местный полицейский мопед. Под подошвами ощущалась горячая поверхность резинового покрытия. Мужичонка тыкал в Сатина пальцем, указывая на что-то новоприбывшему тюремному полицейскому. Второй ответил в том же тоне, но Сатин не смотрел на них, перед его глазами открывалось куда более занятное зрелище.
Монолитное здание тюрьмы, с крохотными лазейками окон в лестничных пролетах, здание, состоящее из блоков, с огромным подъездом и воротами. И красное солнце осветило эту сероватую громаду, белую площадь и призрачно-серые стены с вышками дозорных. Резиновое покрытие грело пятки, а на блестящих волосах оседала пыль. В этот утренний час чувствовалось, как от гладких поверхностей отделяется жар, пропитанный песком, потом, выхлопными парами поездов. Платформ как таковых здесь не было, (поезда спускались в подземные туннели) но вдалеке виднелось несколько внешних выходов. Над головой разливалось бело-голубое небо с багряной полоской восходящего солнца. Здание тюрьмы отбрасывало тень на площадь. Ворота разъехались, и во внутренний двор протянулась шеренга надзирателей, несколько человек отделилось от шеренги и направилось в сторону поезда. Мужичонка дернул рукой, и цепь напряглась, Сатин оказался на коленях. Перед ним предстало высшее начальство, контролирующее шеренгу надзирателей, два плечистых высоченных амбала, у одного – жесткий ёжик выгоревших кудрей, у другого – короткие просаленные волосы. Желторот откланялся начальству и закричал на заключенного, без конца дергая палку, тем самым, вынуждая кланяться этим додикам, запечатанных в своих костюмах, как в саркофагах. От них уже в такой ранний час исходил запах крепкого пота, кислая вонь давно немытых тел и грязи, налипшей к сапогам. Один из двух динозавров говорил тихим низким голосом, другой – хриплым басом, наверняка, берегли свои глотки на тот случай, когда придется кричать. Желторот схватил Сатина за волосы на затылке и ткнул лбом в землю.
Он искал виновных, он всюду искал виновников того, что его жену оторвали от него. Ему говорили, что её отвезут в больницу и там осмотрят, потому что неожиданно ей стало хуже. Преступление заключается в том, что он не смог защитить её. Он не видел её лица, а потом затих её голос, заглушенный шумом двигателя.
– Убил китаёзу? Что, этот? – динозавр с ёжиком на голове и тихим голосом недоверчиво указал на Сатина квадратным подбородком. – Да за ним серия убийств!
Он знал эти слова, потому что в полицейском участке неоднократно их слышал, там ему еще пытались что-то объяснить, здесь никого не волновало его мнение, мнение чужака, белого, серийного убийцы и насильника.
Ли Ян мертв по его вине. Ли Ян был убит. Он, Сатин, убил парня. А на утро проснулся с провалом в памяти.
Надзиратель смотрел на него, не мигая, пытался прочесть по лицу всю правду. Высказавшись на обезьяньем диалекте, динозавр смачно сплюнул, подчеркивая сказанное; как и в других тюрьмах психов здесь не жаловали. Его увели в полутемные коридоры, с камерами наблюдения – здесь не было ни ковров, ни мебели, только бронированные лифты, чугунные перила и вентиляционные отверстия в полу с мощными решетками.
За всё время, проведенное в поезде, ему не дали ни питья, ни еды, здесь никого не интересовали его желания и элементарные потребности организма.
– Имя! – потребовал второй динозавр, дождавшейся своей очереди поработать языком. Сатина прогревали на солнце, чтобы он пропитался здешними запахами, иначе его сразу задерут, почуяв в нем чужака.
– Что? – он не понимающе переводил взгляд с одного лица на другое. Он не был уверен в том, что от него хотят, он не разбирал их странного говора. Всё, что они говорили, только его предположения.
– Назови своё имя!
Поднимаясь на лифте, он видел узкие окна, лазейки во внешний мир, но кроме площади и внутренних построек он не мог ничего разглядеть.
Один из его сопровождающих в поезде назвал его имя и фамилию, которые прозвучали неестественно. Подобное имя не годилось для жизни в тюрьме, и его следовало забыть. Если его не будут трогать, то он готов называться как угодно. По сути, оно не значит ничего, в прошлом имя было его статусом, но здесь свои порядки. Его прошлое не волнует никого, никто не будет платить за его пребывание в этой тюрьме, его жизнь здесь не стоит и гроша. Он оказался в мужской тюрьме повышенного контроля.
Его привели в кабинет, и навстречу вышел человек в белой повязке на лице. От наручников отстегнули цепь, власть желторотого мужичонки на время рассеялась, но тут же больно скрутили запястья чьи-то пальцы в медицинских перчатках, опаленная солнцем кожа врезалась в бинты, по спине заструился холодный пот. Сатин стиснул давно нечищеные зубы.
– Обыскать! – скомандовала стража.
В этом кабинете на огромной высоте его провели в крохотную комнатку, где подвели к стене.
Палец в медицинской перчатке указал на рубашку, потом на брюки.
– Снимай, – заглушенный плотной марлевой повязкой голос звучал неразборчиво, но всё было понятно и без слов. Глухой непонятный голос, жесткий взгляд, ледяные глаза стального цвета.
Дрожащими пальцами Сатин ухватился за треугольный ворот рубашки. Все взгляды были прикованы к нему, лампа светила прямо на него, и её яркий цвет спелого лимона, от которого сводило десны.
– Быстрее! – подгоняли его.
Никогда ему еще не было настолько неприятно находиться под ярким освещением, настолько неприятно чувствовать на себе взгляды, слышать нетерпеливое сопение… Раньше это была его работа – быть в центре внимания, но сейчас о ней стоит забыть.
– Живее, – ёжиковый динозавр наклоняется вперед и тычет дубинкой в колени Сатину, похоже, этот ловит от процесса особый кайф. Его напарник подносит к ноздре самокрутку и вдыхает запах.
Снимает робу перед надзирателем, он ненавидит процесс обыска; в воздухе разливается слабый травяной запах, басистый динозавр прячет курево в карман и потирает в пальцах порошок, его взгляд затуманен, он снова впивается в заключенного своими прищуренными глазенками, в уголках глаз залегли глубокие морщины, и Сатин отворачивается к стенке. Стоит забыть на время о своих чувствах, подавить отвращение, иначе он проиграет этим людям.
Хирург вертит пальцам, указывая на забинтованные руки, велит развязать. Когда бинты падают на пол, мужичонка разевает рот и издает возглас удивления, остальные продолжают хладнокровно его разглядывать. Ничего страшного, просто кожа немного обгорела и горит после ударов. Хирург касается его предплечья, рассматривает кожу на сгибе локтя, плече. Его резиновые перчатки липнут к коже и неприятно чавкают, его трогают, крутят, разглядывают. Сатина начинает трясти от омерзения.