Стоп. Он еще крепче сжал голову руками, нельзя, предаваясь воспоминаниям, забывать о настоящем; сороконожка шелестит лапками по каменному полу, гудят открываемые ворота – привезли новую партию: еды, питья, заключенных или наркотиков – не важно.
– К стене! Живо!
– Снимай всё, грязный насильник!
По правилам он должен снять с себя всю одежду и попытаться достать руками пальцы ног, пока его будут осматривать. Он сквозь стиснутые зубы хрипит и отдергивает руки, вырывается, он не хочет, чтобы в него лезли чьи-то руки, как будто он мог прятать какие-то наркотики. Его ударяют по коленям, и Сатин падает на пол, его бьют палками по спине и кричат на визгливом диалекте. Он закрывает лицо руками, удары сыплются по пальцам. После того, как надзиратель, отдуваясь и стряхивая с глаз челку, поправляет воротник и отводит дубинку, хирург с полным хладнокровием приседает рядом.
– Ты, верно, не понимаешь, где находишься. – Хирург повышает голос, глаза сужаются: – Постойте, кто это сделал?
– Его привезли к нам уже в таком состоянии. У него было сотрясение мозга и галлюцинации.
– Плохо… не наш профиль, у нас обычная тюрьма. Не повезло тебе, – пальцы в перчатках приподнимают его подбородок, щека отрывается от пола, и Сатин смотрит на хирурга, он не понимает, что так удивило врача. У тюремного доктора металлический голос, Сатину не хочется верить словам хирурга, показной учтивости: циничный лицемерный взгляд; но заключенный не может не верить ему: Сатин слишком хочет, чтобы хоть кто-то оказался на его стороне; хирург прав, он не понимает, куда попал – здесь нельзя верить ни кому и ни чему. – Забудь о гордости, – твердят губы под марлевой повязкой.
Он не знает, что ему говорит хирург, но он хочет верить, что его просят забыть о гордости.
Спина горит, казалось, ему обтесали позвоночник, содрали кожу с костей.
Они обретают голоса, Сатин наделяет их речь смыслом, но он не уверен, что они говорят именно то, что он слышит.
– Встань и ляг на кушетку, я посмотрю, что с тобой, – всё тот же металлический звон. – Быстрее!
Сатин приподнимается на локтях, но тут же хирург толкает его на пол и прижимает голову к полу, придавливает сверху рукой. Холовора стискивает челюсти, случайно прикусывая язык, на глазах выступают слезы, хмурит лоб; этот хирург – человек неуравновешенный. Рядом с лицом опускается лезвие, отсекая длину. Хирург протягивает руку к мужичонке. А Сатин понимает, что из всей шайки самый важный – это именно хирург, здесь он в почете, его уважают и побаиваются эти динозавры-надзиратели со своими электрошоковыми дубинками, перед ним пресмыкается мужичонок в военных ботинках.
– Остричь! – велит хирург, вдавливая голову Сатина в пол. Хватает клок волос, режет на весу. – Нам не нужны рассады вшей.
Длинные пряди ложатся на пол, придерживая затылок пальцами, его голову поворачивают в разные стороны и сбривают волосы электрической машинкой; его мучители тихо усмехаются, отводят глаза и хмыкают в кулак. Под самый корень, не оставляя ничего, наверное, хирург веселится вовсю, но хирург поворачивает лицо Сатина к себе и под повязкой ухмылка сменяется плотно стиснутыми губами, местного доктора не устраивает, что этот ёбаный иностранец продолжает оставаться спокойным, даже после того, как его побрили наголо – он всё равно спокоен, хирурга раздражает его покорное молчание, его яркие зеленые глаза на загорелой коже, хирурга раздражает сама кожа, даже его запах – приводит в замешательство. И тогда он ударяет по голове, по животу, и Сатин сгибается пополам, его опрокидывают вместе со стулом, на котором он сидел, снова бьют, на этот раз и безмятежный доктор прикладывает к общему безумию свою резиновую руку.
– Душ! – с ним еще не покончено, он еще обязательно встретится с этим металлическим скрипящим человеком в марлевой повязке.
То, что его могут поколотить, оскорбить, затоптать в грязи – не самое страшное.
Два раза в неделю – душ. Сатин оказывается в темном помещение, будто тюрьма экономит на свете. Перегородок нет – это объясняется тем, что за заключенными проще наблюдать, когда нет перегородок. В кладке на стенах, на месте разворошенных гнезд – длинные погнутые краны, голый пол с лужами, капает вода, и осыпаются пласты ржавчины, в дальнем углу кучей навалена битая кладка. Он недоуменно оборачивается на свою охрану.
– Нет, это здание очень прочное, а вон там, – отвечает на его негласный вопрос чернокожий динозавр-токсикоман, показывает на обломки, – чьим-то черепом хотели проложить путь на свободу; не получилось, – показывает свои зубы, ухмыляется.
– Душ! – появляется какая-то женщина, настоящая мужененавистница, врубает сильный напор и толкает Сатина вглубь комнаты. Вода сначала ледяная, но постепенно начинает теплеть и окончательно останавливается на отметке градусов пятнадцати. – Летом экономим тепло, – мертвенным голосом объясняет она, видя шок на лице иностранца.
Крысы выживают без горячей воды, они находят свой водосток и прыгают туда, прячутся в сырых канализационных люках…
Женщина не уходит, подозрительно смотрит на него, вытягивает вперед свою палку.
– Его обыскали?
– Да. У него ничего нет.
Она кричит на него. Сатин не представляет, на что она способна в гневе. Лучше её не злить, они будут его унижать, проводить свои идиотские процедуры… Он должен всё это вынести, он должен быть смиренным и послушным, он забудет о своей семье, не заговорит о ней больше; у него будут брать идиотские анализы, но он не позволит, чтобы хоть кто-то узнал о тайне его сына, он не позволит, чтобы Эваллё заперли в лаборатории, он сохранит этот секрет, иначе судьба парня будет разрушена. У него нет семьи, если он будет настаивать на обратном – ими заинтересуются, и всё полетит к чёрту, однако… без него, всё, что было выстроено за эти годы, просто развалится, но не всё ли равно?
– Поторапливайся, – женщина поднимает верх черные изогнутые брови, стучит палкой по ладони.
Без тебя всё развалится, каждый день, проведенный здесь, приближает твою семью к той минуте, к тому моменту, когда уже нельзя будет что-либо изменить, когда всё будет безвозвратно потерянно.
– Замолчи.
– Что ты там бормочешь?! – женщина пододвигается ближе, отчетливые хлопки палки по раскрытой ладони, черные глаза впиваются в него.
Сатин толкает надзирательницу и отступает к выходу, он не собирается пресмыкаться перед этой женщиной, он не будет пресмыкаться перед женщиной… или мужчиной.
Не всё ли тебе равно перед кем чесать задницу?
Женщина начинает вопить, вскакивает с мокрого пола, топает своими ботинками за его спиной. Его хватают динозавры. Без церемоний, кто будет думать об ушибах какого-то заключенного? Никто.
На тебя жалко смотреть.
– Заткись!! – он пытается прогнать надоедающий звенящий голос, вкрадчивый, мягкий… Пальцы машинально тянутся к ушам, намереваясь подавить чужеродное вмешательство, точно так же пытаясь подавить внезапную вспышку агрессии и слепой ярости. Но голос в голове нежен, он почти что не отличим от шепота любовницы. – Прошу тебя, замолчи… – он с силой стискивает челюсти, но слова прорываются наружу, и он уже не может отличить свой голос от голоса двойника. Это двойник просит его замолчать, не нести всю эту классическую муть, пытается навязать ему свою модель поведения, руководить его агрессией, сломать что-то, разорвать в клочья, развалить, разрушить, надругаться. Его руками. Руками Сатина.
На него кидается женщина, кричит непонятные слова на непонятном языке, Сатина ударяют головой об стену, он пытается оттолкнуться от стены руками, сопротивляется; стена скользкая и неровная, вертит головой, удар палкой приходится по животу. Боль – это не самое страшное.
Я никогда не хотел быть женщиной. Ты такая слабая и беспомощная, если рядом нет надежного мужчины – и ты начинаешь таять. Нет ничего хуже женской зависти. Пресмыкаться перед женщиной, даже перед собственной матерью… это унижает наше достоинство. А кто твоя мать? Ты знаешь, она умерла? Где твоя мама? Или она ждет, когда ты навестишь её?
Сатин прислушивается, упирается ладонями в стену. Динозавры что-то кричат, женщина визжит. Он ударяет сучку по лицу так, что та валится на стену и зажимает нос, к сырому запаху душевой примешивается едкий запах крови.