– Ах ты, помойная свинья! Хочешь, чтобы мы скормили твои свинячьи потроха собакам?! Не хочешь быть чистым, что ж пускай от тебя воняет, как из сточной канавы! – его обливают помоями из ведра, типичное развлечение в тюрьмах жарких стран – облить дерьмом или блевотиной, чтобы воняло за версту. – В одиночную камеру!
Сатин садится на полу, за дверью слышится твердая поступь тюремного охранника. После того случая, на следующий день его увели в комнату со странными орудиями.
Мужчина пододвигает колени к груди и утыкается в них лицом, обхватывает голову. Нары наводят тоску, вся эта комнатенка давит, вызывает мигрень, голые обшарпанные стены как стенки колодца. Сатин наплевал на свою мать, нет, он едва ли знал её.
Ты всегда мог поинтересоваться, как она живет, здорова ли. Как папа… Но ты не предпринял ни одной попытки найти её, ты спрашивал о ней у бабушки, но сам ничего не сделал, чтобы её найти, ты верил, что у тебя не получится с ней встретиться, что ты не можешь или у тебя не было времени, ты был занят, чтобы увидеться с матерью, ты обманывался и других обманывал, ты просто боялся, но ты убеждал себя напрасно. А теперь ты боишься, что тебя бросят твои дети, точно так же, как ты не решался набрать номер собственной матери всю свою жизнь, – они отвернутся от тебя, отвернутся, если узнают, какой ты трус. Ты знал, что твоя мать жива… я-то знаю, я сам прошел через это. Возможно, она болела и звала тебя, даже если презирала, она все равно продолжала оставаться твоей матерью. Твои дети поступят с тобой так, как ты поступил с матерью. Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Я понимаю…
– Моя мать презирала меня? – голос в голове не слышит его или просто не желает отвечать на вопрос. – Почему? Потому что я – чудовище?
Охранник заглянул в зарешеченное окошко на железной двери; несколько секунд изучал сидящего на полу заключенного, Сатин оторвался от своих коленей и поднял на него лицо, встретившись глазами. Холовора скривил губы в ледяной улыбке, этих людей тянет к нему, как магнитом, но есть еще кое-что, чего они не могут объяснить. Он спокоен, уголки губ выпрямляются, и он приоткрывает губы. Им следовало сразу отправить его в специализированную тюрьму, но нет, они алчно вцепились в его тело. Каждый день его уводят в тот кабинет, где проводят свои эксперименты. Всё это вымотало и основательно истощило его тело, но он стал сильнее духом, они просто оказывают ему услугу.
Он обязательно выйдет из этой тюрьмы, он осознает свои преступления, его без суда приговорили к пожизненному заключению.
Кто-то ворует его мысли, кто-то управляет им, настоящим Сатином, кто-то в его голове. Он, двойник.
Сатин под внимательным взглядом надзирателя, который звенит ключами, приподнимается на ноги. Охранник на мгновение опускает взгляд на замочную скважину, вставляет ключ, тупой звук.
– Дурак, – Сатин нагибается и подхватывает пальцами сороконожку, её мягкое эластичное тело извивается между пальцев, лапки щекочут кожу.
Надзиратель отпирает дверь, тянет на себя. Холовора склоняет голову на бок, твердые ножки щекочут ладонь.
Он не позволит так обращаться со своим телом, покалеченной душой, он в состоянии постоять за себя перед этим внематочным ублюдком.
Сатин швыряет сороконожку в лицо надзирателю.
Это страшно? Пускай почувствует, каково приходится нам с тобой… Мы так боимся тюрьмы, потому что там остаемся наедине с собой, и это страшно. Никто не учит приспосабливаться к этим условиям, и каждый ожесточает свое сердце, тюрьма меняет людей, и кому об этом лучше знать, как не нам с тобой?
========== Глава VI. Пока живой ==========
Ветер поигрывал жалюзи, в комнату пробивался теплый свежий воздух, благоухающий цветами. За дверью замерли шаги, послышалось глухое шуршание колесиков по ковру, тележку развернули и постучали в дверь. Он давно уже проснулся, лежал и слушал звуки с улицы, смотрел на пыльный свет, пробивающийся через щелки вертикальных жалюзи. Подхватив со спинки стула рубашку, поднялся с кровати. На ходу застегивая пуговицы, вышел в коридор. Повернул ключ.
– Доброе утро. Ваш завтрак, – похожая на бразильянку девушка вкатила в номер тележку и выставила поднос с завтраком на стол, заваленный газетами и рекламными листовками.
– Благодарю, – отозвался мужчина.
Она смотрела на него и улыбалась.
– Сегодня обещают отличную погоду. Удачного вам дня, господин, – горничная быстро оглядела чистую просторную комнату с несобранной постелью и загороженными окнами.
– И вам.
Девушка задержалась ровно на столько, чтобы успеть окинуть его с ног до головы оценивающим и немного рассеянным взглядом. Наверное, она ждала от него продолжения.
– Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти, – медленно обернулась, увозя тележку.
– Беспокоить не буду, обещаю, – он подошел к окну и раздвинул жалюзи.
Девушка, похоже, приуныла, догадавшись, что здесь получила от ворот поворот. Он сжал кулаки, сминая жесткую ткань жалюзи.
– Вы можете идти, – процедил он сквозь зубы. Она каждое утро намеками давала понять, что он ей нравится, источала любезность, флиртовала. – Отвратительно! – выпалил он, когда дверь за горничной закрылась. Эти «вчерашние школьницы»… его тошнит от них! Они вешаются ему на шею, их интересует только секс, им плевать с высокой колокольни на человека. Ну разве они не омерзительны?! Он не тот, на кого можно выплёскивать свою похоть, он всего лишь человек. Не машина. Ему не интересны люди, не способные оценить его душу.
Люди, которые видят только внешнюю оболочку, – бездарные слепцы.
Сатин коснулся волос, за полгода они немного отрасли. На стене, заклеенной однотонными бледно-голубыми обоями, висело зеркало без рамы. Он уловил собственное отражение. Уперевшись ладонями в края зеркала, он вгляделся в свои глаза и поджал губы; сколько раз он просыпался и смотрел в зеркало, ожидая увидеть живое доказательство своего упадка, но нет, он выглядел великолепно, как всегда. Свидетелей его уродства осталось так мало…
– Такие люди есть, – перевел взгляд на пейзаж за окном: вырезанный из темного дерева столик с сиденьями, бесконечное поле растений, цветочные клумбы, песчаные дорожки, которые так или иначе должны привести к океану. Каким ветром его забросило на Гонолулу? Он не любит жару, и никогда не любил, ему нравится снегопад и вечнозеленые растения, он ненавидит насекомых. Сатин усмехнулся, каким он стал, оказывается, категоричным… Но теперь всё в порядке, и он обхватил пальцами левое запястье.
На улице одиночество казалось особенно глубоким, пока он был один – слонялся по улицам, вечером бродил по пляжу или заходил в первый попавшийся кинотеатр, умирал со скуки в гостиничном номере, сидел в саду среди растений и загорал под палящим солнцем. Водительских прав у него не было, но один раз прокатиться на машине всё же удалось.
Здесь та же тюрьма только со вкусом Гавайев, не больше и не меньше. Раньше он и не предполагал, что поездка к океану будет сродни заключению в камере, но он не мог просто так выйти и заявить о себе, не мог связаться с семьей, дома к телефону никто не подходил.
Прячась от солнца под навесом, Сатин разрезал апельсин на дольки. Наверное, жизнь состоит из сплошных случайностей, он уже не знал, во что верить, он решил плыть по течению, а там авось куда-нибудь да выплывет, ведь кто-то берёг его до этого момента, просто об этом он раньше не знал, не верил в того, кто постоянно находился рядом. Он принципиально не верил чужим словам, но когда в голове звучит настойчивый мужской голос, а тебя ежедневно шпигуют снотворным и обезболивающим, чтобы ты не умер от разрыва сердца, принципы как-то сами собой разлетаются к чертям собачьим.
И, правда, зачем он на Гавайях? Чтобы увидеть плакат с народной певицей? Он уже минут двадцать разглядывал этот плакат, пока сидел тут и ел фрукты.
Просто цепочка совпадений.
Фото-сессия для музыкального журнала на фоне пальм и песчаных дюн. Сатин пришел туда к вечеру. В нем пробудилось любопытство… Каково будет после полугода тюремной жизни вновь окунуться в музыкальный бизнес? Понравится ли или вызовет негативные чувства? Хотелось посмотреть издалека. Машины и трейлеры расположились полукругом посреди песчаной равнины, в отдалении была установлена площадка для съемок, где сновали стилисты и фото-художники. Проходя мимо, Сатин наблюдал за их приготовлениями, опустив солнцезащитные очки на кончик носа. По пляжу под сенью пальм гуляли парочки и компании девушек. В середине площадки в полном одиночестве стояла гавайская певица, уперев руки в боки, она смотрела на океан за спиной Сатина. Её чешуйчатое ультра-яркое красное платье переливалось в заходящем солнце. Возможно, она замерла, позируя для камер, или у них просто был перекур, не двигаясь, она смотрела далеко вперед.