Сатин смотрит на своего лечащего врача, на его низко посаженные надбровные дуги, тонкие бледные губы. Этот чертов сон. Сердце Персиваля не билось, светила луна, и было замечательно видно, как земля падает в глубокую яму, могилу, на тело, завернутое больничной простыней.
– Я показал бы тебе нож, которым ты заколол меня, но меня не пустили бы к тебе в камеру с ним. Там… отбирают оружие. Ты бросил этот нож, как ценное доказательство, в мою могилу. Этим ножом ты мог бы убить человека, если бы я был им, но я не человек, – кожа на скулах натягивается, вокруг губ собираются складки, Персиваль усмехается, проводит пальцами по жесткому ежику на голове Сатина. – И я здесь, чтобы снова оберегать тебя, и я буду с тобой, это моя первейшая обязанность, – склоняет голову в знак подтверждения.
– Ну хорошо, пускай так, – он допивает воду. – Ты пришел сюда, несмотря на грязь… зловоние, паразитов. Ты проделал такой путь… ради этого?!
– Это всего лишь грязь. Её везде полно. Люди всегда оставляют за собой грязь, можно сказать, что где есть люди, там всегда смердит.
– И я… я такой же человек… – прислоняется щекой к стене, приподнимает лицо.
– Человек – это оболочка, то же самое, как и камень, и дерево, пена. Мне кажется, что я смогу избавить тебя от этих увечий, – Персиваль указывает на его морщинистые руки, покрытые трещинами; сухая кожа шелушится, от ударов палкой она воспаляется и неприятно зудит, иногда эти ощущения заполняют всё окружающее пространство и становятся единственным, о чем он может думать. – Я договорился, что буду осматривать тебя лично, так как они не позволяют передавать посылки, и я не могу оставить тебе какое-нибудь лекарство, это тоже вызовет массу подозрений. Я убедил их в том, что иностранцам требуются другие лекарства, которые могу достать только я.
– Они еще готовы немного послужить мне, эти пальцы… – рука вздрагивает. – Я думал, здесь нет такого лекарства, которое помогло бы излечить от… этого… – от прикосновения немытых пальцев на коже остаются черные полоски, – …наваждения.
– Верно, здесь нет, – Персиваль прислоняет его спиной к стене, разворачивая к себе лицом. – Если это можно назвать лекарством, то лекарство как бы заключается во мне. Ничего не бойся, я всего лишь проведу руками, как цирковой фокусник, – достает круглую деревянную банку с плотной крышкой.
– Так ты целитель, – ему не хватает человеческого тепла, с жадностью смотрит на Персиваля, на складки добротного материала, на чистые ладони; в этом месте промерзаешь до костей, не смотря на душный зной, сухой воздух и скрипучий песок на зубах, песок, который вдыхаешь вместе со зловонием мужской тюрьмы. – Где ты был? – надрывно прохрипел Сатин.
– Залетал кое-куда перед тем, как приехать сюда, – понижает голос до едва различимого шепота. – Чтобы попасть на мою планету одного желания мало. По правде говоря… я должен был поблагодарить тебя от лица моего начальства, – он говорит очень тихо, чтобы мог слышать только один Холовора. Закатывает правую штанину, приподнимает его ногу за щиколотку, кладет пяткой себе на колено. – Немного остужу твою боль.
– Какого начальства? За что поблагодарить, Персиваль?..
Из-за двери раздается громкий голос, в окошечке появляется недовольное лицо охранника. Сатин вздрагивает, каждый раз, когда за дверьми камеры раздается непонятный визгливый тенорок, его начинает трясти мелкой дрожью.
– О чем он говорит? Он просит тебя уйти? Персиваль, не уходи! Скажи! Скажи, что никуда не уйдешь! Не исчезнешь вдруг… но даже если… ты соберешься испариться, предупреди…
Персиваль выдергивает за веревку плоскую деревянную крышку, она удерживается на веревке и не падает на пол, доктор на мгновение поднимает на него взгляд, зачерпывает мазь и равномерно накладывает на кожу Сатина, удерживая его ступню одной рукой.
– Я не уйду далеко, даже если тебя будут варить живьем. Мне просто некуда от тебя деться, – равномерно накладывает мазь. Персиваль с легким недоумением опускает взгляд на миску с водой, которую приносят заключенному каждое утро после пробуждения, на дне – сгустки глины, свернувшиеся в мягкие набухшие камни.
– Когда я открою глаза – ты исчезнешь?
Пальцы втирают мазь в кожу, сначала на ногах, потом на руках.
– Да, исчезну. – Персиваль приподнимает его подбородок, осматривает шею, плечи, скулы. Он представляет, какое впечатление оказывает на окружающих его угасающий вид. – Подействует через некоторое время, – говорит воодушевленным тоном доктор, но он-то, Сатин, видит, как кривятся уголки тонкогубого рта, на секунду лоб прореживает досадная морщина, Персиваль не может без содрогания смотреть на своего пациента. Ласкает добросердечным взглядом. – Ты даришь нам надежду, тебя обтесывает жизнь, делая острее, ты просто не имеешь права идти на дно.
Не понимает. Ни черта не понимает!
– Сатин, мы благодарим тебя за то, что вернул нам Янке. Без твоей поддержки и веры в его значимость, Янке не справился бы, он уже выкидывал что-то подобное и раньше, его поведение раздражало нас, он не мог стерпеть, что его заперли в человеческом теле и пригвоздили к земле законом притяжения, в отместку он устроил бойню, а твоя бабушка просто попалась ему на глаза, она оказалась в неудачном месте… стала ненужным свидетелем. Он не убил её, но она тоже пострадала в ходе той бойни. Скоро Янке не станет, его место займет оракул. И он будет зол на тех, кто отнял его великолепие. Оракулы создавались Первоисточником с единственной целью – нести в мир свет, сеять вокруг любовь и красоту, но с появлением фатумов, задуманных, чтобы внимать величественному сиянию своих повелителей – оракулов, появились и первые вероотступники, братоубийцы, слабый и жалкий народец, грешный по своей природе, нарушение порядка на Земле-для-жизни повлекло к созданию мощного диктата, способного взять под контроль всё это безобразие. Реорганизованные новой политикой новоиспеченные властители не могли вынести диктата, по своей воли нисходили на человеческую Землю, где погружались в безумие, предавались отчаянию, выдавали себя за обычных людей, но не могли обрести долгожданного покоя, развязывали войны, рушили цивилизации, стравливали человеческих королей и диктаторов. Янке захочет отомстить за свое унижение… когда всё вспомнит, он покарает своих врагов, и он имеет на это полное право, его власть может быть безгранична, если он поглотит силу другого оракула – ему не будет равных. Удел Будды – погружение в бесконечность, удел Янке – злость и гнев. Наш повелитель… несколько импульсивен для своего звания, – с теплотой в голосе усмехается Персиваль, точно от удовольствия, прикрывая глаза. Доктор втирает мазь в его тело. – Это обычная сыворотка с моей планеты, я добавил туда крахмал, конечно, без моих рук, она бесполезна, но хоть отвлечет внимание наблюдающий за нами надзирателей. Я делал так, когда тебе было пять, и ты не мог заснуть, я не мог попасться на глаза твоей бабушке и создавал иллюзию. Пока я не могу сделать для тебя ничего больше. Я знаю, ты хотел бы спросить о своей семье, но тебе трудно об этом говорить. Здесь нет того, что необходимо твоему организму. Я всегда знал, что наш план провалится, стоит тебе выбрать неверный путь. Твое пребывание здесь – лишнее доказательство моей легкомысленности.
Он не понимает странных речей Персиваля, не помнит того, что должен помнить. По коже разливается поток покалывающего тепла, заряжая отмирающие клетки энергией.
– Твоё желание поглотить мою энергию вполне обоснованно характером твоей природы.
О чем он говорит? Ни слова не понятно.
Дверь трясет и шатает под напором ударов.
О чем ты только думаешь?! Они все одинаковые! Что этот твой доктор, что тюремный врач! Они действуют заодно. Подумай немножко, этот человек мертв, разве можно верить словам мертвеца? Ты, верно, сошел с ума! Сатин, где твой здравый смысл?! Кому ты больше веришь ему или себе?! Он бросил тебя, а теперь ты ему снова понадобился зачем-то, он вертит тобой, как ему вздумается! Он пытается манипулировать тобой!