– Нет, это не так, – если он сможет доказать двойнику, то есть себе, что Персиваля незачем бояться, потому что доктор Михаил Персиваль мертв… или что доктор не пытается сделать из него марионетку, если доказать это, то вполне возможно двойник признает поражение и замолчит в его голове. Сатин вскакивает на ноги, его пальцы тянутся к горлу Персиваля; в камеру влетают трое динозавров с дубинками и наручниками.
Мне жаль, что ты так воспринимаешь мои слова… Ведь я – это ты, ты губишь сам себя, и мне больно на это смотреть, потому что я люблю тебя, свою непутевую половину, такого заносчивого ублюдка, как ты. Ты так одинок, Сатин. Я жалею, что не родился в одно время с тобой, я мог бы быть рядом с тобой, я бы разделил с тобой эту боль.
– Вот и отлично! Отлично, что не родился вместе со мной! Я как-то жил всё это время, и заметь, тебя-то со мной не было!
Персиваль смотрит на него, зажимая горло, во взгляде – изумление. Сатин поднимает к своим глазам дрожащие ладони и видит кровь на почерневших от грязи неровных ногтях. От сумасшедшего потока энергии, бурлящего во всем теле, становится больно дышать, глаза застилает полоса огня, белки словно начинают плавиться в обожженных глазницах, задыхаясь, он не может уместить в легких такое количество кислорода. Если он взмахнет руками, его снесет потоком воздушного течения. Его хватают сзади, кто-то вытягивает его руки вперед, плетка опускается на запястья, превращая их в лиловый синяк, дробит суставы и ломает пальцы. Нет, ничего страшного, с Персивалем всё в порядке, Сатин просто поцарапал кожу на шее. Сатин нагибается вперед, его не отпускают, склоняется к рукам. Секут по ладоням, по пальцам. Боль – это не самое страшное, боль – это проходящее.
*
Он снова пришел на место съемок.
От Персиваля еще не поступало звонка, но как только ему удастся раздобыть паспорт, визу и все необходимые документы, он сразу же вернется. Михаил оставил денег, ключ от гостиничного номера и карту города. При всем своем желании побыть наедине с собой, Сатин довольно скоро осознал, насколько тяготит такое одиночество. В нынешней ситуации он не мог ничего поделать, и ему оставалось только ждать. Он хотел увидеть своих близких, но к домашнему телефону никто не подходил, на номера мобильных детей он не мог дозвониться, не мог пробиться сквозь стену непрерывных гудков и треска. Естественно, Персиваль оставил ему телефон, но какой в этом прок… Он не помнил номера участников своей группы. Людей, с которыми он общался, его проблемы не касались – никого не осталось, с кем можно было бы поговорить, и он ждал. Мобильник Тахоми находился вне зоны досягаемости. Сколько они потеряли времени, никто не в силах восполнить им этот недостаток. Вероятно, они уже и не надеются на его чудесное возвращение. Их разделяло время, Сатин хотел бы, чтобы для своей семьи он оставался в том далеком декабре, и они вспоминали его таким, каким он был тогда. Он не хотел думать о том, что могло произойти что-то плохое, предпочитал не играть в догадки. Всё произошедшее казалось несущественным.
Сатин не представлял, какую реакцию может вызвать его появление у Тео, и не счел необходимым приготовить речь на случай, если у них всё же состоится разговор. Подойти и поздороваться казалось одновременно предельно простым и невероятно сложным. Он доверится интуиции, и если что-то пойдет не так, он просто развернется и уйдет. Проснувшись сегодня утром, он долго лежал и думал об этом китайце. Больше, чем необходимость появиться перед старым другом, Сатина пугала вероятность того, что Тео может не оказаться на месте. Тео может просто не быть на рабочем месте. В полусне Сатин еще цеплялся за эту возможность, растягивая её и доводя до абсурда.
Тео стоял у продолговатого стола и закрывал свой рабочий кейс.
– Хорошо поработали, – обратился к парню незнакомый гаваец с таким же чемоданчиком в руке.
Уложив свои вещи в сумку, Тео на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему-то, слышимому только ему одному, заправил челку за ухо привычным рассеянным жестом и застегнул молнию на белой сумке. Только сейчас Сатин заметил, что на её крышке был выведен красными буквами логотип модного американского агентства, которое по всему миру предоставляло своих стилистов и художников. Сатин не почувствовал зависти, больше того, он не ревновал Тео к его новой работе, американским друзьям – наверняка, у парня появилось много новых друзей – Сатин только хотел поправить его непослушную челку, которая постоянно спадала парню на глаза. И почти с болезненным усилием заставил выкинуть из головы этот бред.
Тео изменился: перестал пользоваться косметикой, красить волосы, оставив свой природный черный цвет, на запястьях поубавилось украшений, даже сменил привычную цветовую гамму, раньше он предпочитал яркие насыщенные цвета, а теперь он всё чаще выбирал мягкие пастельные тона, впрочем, Сатин не знал всего. Это была их вторая встреча, рано еще делать какие-либо выводы. Сегодня Тео был немного заторможен, молния на сумке заела, и пока Шенг терпеливо сражался с застежкой, Сатин подошел ближе, и если бы сейчас китаец оторвался от своего занятия, поднял бы взгляд, то непременно увидел бы его. Сатин ждал этого момента. Когда Тео справился с молнией, рука вздрогнула.
Их разделяло метров пять. Крадучись, мимо прошла певица неспешной осторожной походкой, сказала что-то Тео на своем языке, её голос оказался, как и шаг – растянутым и тихим. Тео кивнул в ответ и состроил счастливую гримасу, и как только девушка удалилась – сегодня она была в ярко-синем платье фиалкового оттенка, с высокой прической, убранной нехитрой бижутерией – Шенг посмотрел на него, будто давно заготовил этот жест и точно отмерил расстояние и время.
– Как тебе май в Гонолулу?.. А я всё ждал, когда же ты придешь ко мне на работу. Столько времени на Гавайях, поди, уже месяц, а я так до сих пор и не решился подойти к тебе, я, наверное, безнадежный романтик, – Тео говорил на его языке, рассеянно смотрел на свои руки и слабо улыбался. Поднял чуть скошенный в сторону взгляд: – Знаешь, я… – сглотнул и чуть мотнул головой, как бы стряхивая оцепенение. – Я ждал, когда ты подойдешь ко мне. Я всегда верил, что ты сможешь найти меня. Глупо?..
Парень нахмурился. В карих глазах заиграла горестная усмешка. Над кем он насмехался? Над собой? Засунув руки в карманы, с сумкой на локте и отставленной ступней Шенг был похож на модель, сошедшую с обложки глянцевого журнала.
– Пойдем, прогуляемся, – предложил Сатин, пытаясь замять неуклюжесть слов Тео и всё возрастающую неловкость. Его любимый Тео бросился бы за ним как собачонка, этот же парень немного потоптался на месте, разглядывая Сатина и щурясь на солнце, наконец медленно взялся за ручку и перебросил сумку на спину.
– Хорошо, – губы Тео растянулись в быстрой неуверенной улыбке.
– Хочешь выпить? Я угощаю. Отметим нашу встречу как полагается, – трудно было выговорить короткое имя, точно так же, как самому Тео – назвать его по имени; всё было гораздо сложнее, о чем говорила еще и эта давящая пустота внутри.
– Я могу и сам заплатить, – заупрямился Тео. Совсем не кстати. Сатина покоробило: зачем опускаться до мелких споров, можно быть и посговорчивей. В первую-то встречу.
– Нет, не нужно.
Парень исподтишка наблюдал за ним, на плече покачивалась сумка, сегодня он обул шлепанцы и натянул широкие гавайские шорты.
Они немного прошлись вдоль полосы пальм, поднялись наверх, на дорогу. Наконец Сатин прервал гнетущее молчание. Это игру в молчанку надо было прекратить, и сделать это как можно быстрее.
– Значит, ты знал, что я здесь, и видел меня вчера? – негромко спросил Холовора.
– Только пару минут, я был очень занят.
– А почему сам не подошел? – заметив ехидную гримасу, Сатин приоткрыл рот и рассмеялся: – Как в начальной школе, действительно, я старше, значит, смелее и… и решительнее, я должен был подойти первым, – он еще громче рассмеялся, но смех вышел натянутым, ненатуральным и скоро оборвался.