– Не спорь со мной, – прохрипел Сатин, хотел придать голосу суровый тон и снова закашлялся.
– Ладно, не буду, – сдался парень, немного запоздав с улыбкой. – Слушай, ты как? Ну, после того, как я уехал… я даже не поинтересовался твоим состоянием, – он едва ли не прогибался под грузом собственных слов. – Тебе тогда было очень плохо… а я… Не по-человечески… Я повел себя как последний дурак.
– Ну, со мной бывало и хуже. – Он был рад услышать от Шенг это именно сейчас, но промолчал: Тео и так уже наказал себя в полной мере. Если бы Тео мог осудить его молчание как подтверждение своим нелепым обвинениям… занимаясь самобичеваниям, Шенг снял бы с них хотя бы малую часть их общего преступления.
Тео пялился на него в ожидании содержательного ответа. А Сатин не без сочувствия смотрел, как пьянеет парень, как алкоголь растворяется в его крови и попадает в мозг.
– Давай не будем об этом.
– Да, конечно! – сразу согласился парень, отворачиваясь к барной стойке.
Тут Сатин мелко рассмеялся, макая трубочку в корице:
– Моя жизнь – это сплошное «давай не будем об этом», – нервный смешок перерос в заливистый хохот, который вскоре жалко утих.
В глубине души он надеялся, что Тео заговорит об этом, затронет больную тему, коснется чего-то личного… Сатин обрадовался, когда парень поднял эту тему, пускай, она и причиняла боль, но это означало, что китаец всё еще беспокоится о нем, сожалеет о содеянном или, наоборот – о том, что оставалось не сделанным. Сатин любил, когда разговор заходил о его проблемах, когда лезли ему в душу, вытаскивая на свет всё самое «непоправимое», «наболевшее», «сокровенное»… он любил, когда копались в его личной жизни, потому что, всё это означало для него то, что он еще потребен для общества, пускай, это и были грязные слухи или сплетни, но они значили для него гораздо больше; в тот момент он был нужен кому-то, его жизнью интересовались, о нем не забывали, и создавалась слабая иллюзия того, что он не одинок. И это служило ему утешением.
Позже Сатин заявил безапелляционным тоном:
– Я проживаю в съемных апартаментах недалеко отсюда. Продолжим у меня.
Ощущая, как жидкость стекает по стенкам горла и слегка першит во рту, Сатин почувствовал небольшое облегчение. Неужели выпивка способна вытащить наружу то, что запрятано, пожалуй, слишком глубоко, настолько глубоко, что он сам этого не замечает? Разговаривать стало проще, спиртное ударило в голову, и к лицу прилила кровь. Он вытер губы, чтобы они не блестели.
– Если недалеко… а то я могу и не дойти, – зажмурил окосевшие глаза Тео.
Оказавшись в своем номере, Сатин вздохнул с облегчением и повернул замок.
– Ты здесь живешь? – Тео снял шлепки и прошелся по мягкому турецкому ковру. – Оригинальный дизайн, что-то есть от Марокко и Китая. Даже не знаю, что сказать… с одной стороны, очень аккуратно, в таком месте хочется остановиться, но с другой – ты внёс толику себя самого, – заплетающимся языком выдал китаец. – И этот номер приобрел сходство с помойкой, такой классической, в стиле звезд Голливуда.
Сатин расчистил стол и поднял с пола ведро со льдом, в котором остывало три бутылки. Зачем он привел сюда Тео? Он вроде бы хотел дать парню немного времени, в итоге привел в свой номер… Почесал бровь и потянулся за шейкером:
– Я сам всё сделаю. Ты располагайся.
– А я живу в чужом доме, – вставил парень, когда Сатин прервался, чтобы высыпать расколотый лед на поддон.
Протянул провод к розетке.
– В чужом? – протер ладонью со стола ледяную лужу.
– Ну да. Один мой приятель с работы предложил переехать к нему, – Тео закурил, облокачиваясь локтем о стол и придвигаясь поближе к ведру со льдом.
Сатин протянул руку за открывалкой, и одновременно китаец вытянул свою руку, вероятно, чтобы подать. Вздрогнув, Холовора посмотрел на Тео.
– Извини, – парень отшатнулся и сжал пальцы в кулак, а потом зачастил ломанным голосом, пытаясь скрыть свои чувства за находчивой улыбкой: – Давай, я тебе лучше помогу? А то сижу тут, как король…
– Ты уже много выпил и можешь случайно порезаться.
– Ты всегда заботился обо мне, – парень вернулся к своему куреву.
В открытое окно залетал ветер и теребил светлый тюль, растения склонялись к подоконнику и елозили по его поверхности темно-зелеными листьями. Узкие вытянутые листья цепляли занавески. Был слышен шорох жалюзи из соседней комнаты, в темном коридоре на полу тени от жалюзи рисовали узоры.
– Я? – Замечание Тео застало его врасплох, Сатин присел напротив парня в низкое кресло.
Китаец подхватил свой бокал, не дожидаясь, пока их руки снова столкнуться:
– Без тебя у меня прям почву из-под ног выбили, я думал, так будет лучше – не видеть тебя, но на деле всё оказалось совсем не так, – повысил голос парень, поднимая стакан вверх: – За встречу! – и вмиг ополовинил свою порцию. – Сатин, что с тобой произошло? – резко спросил Шенг, вытирая подбородок. – Ты можешь рассказать мне… Ты всё еще хочешь ребенка?
Забравшись в кресло с ногами, Сатин откинулся на спинку, врезавшись в неё затылком.
– Как поживает твоя семья? – спросил Холовора без выражения, только из вежливости.
Его сердце молчало, даже когда Тео упомянул про то, что живет в доме у своего приятеля.
– Неплохо, спасибо. Настоящий птичий двор… Я почти каждый день видел там, как дети бегают по грязному двору, и эти юбчонки моих сестер, похожие на пояса в складочку, а мать меня чуть с ума не свела! В этой атмосфере я не мог сосредоточиться на музыке, просто руки опускались, мне было так сложно… приспособиться жить без наших песен. В конце концов, всё произошло так, как и предсказывал Семен, я остался у разбитого корыта.
– У тебя вся жизнь впереди, – отозвался Сатин, поднимая лицо к потолку и устраивая голову поудобнее на спинке кресла, накрытого пляжным полотенцем. В бокале с шампанским медленно угасала пена.
– А ты?
– Я еще успею тебе надоесть, – сонно пробормотал Сатин, потирая лоб и зачесывая волосы назад.
– Значит, ты не против, что мы будем общаться? Хоть изредка…
Он хотел быть против или за, но он не чувствовал ничего, из него выжили всю теплоту, если она когда-то и была – теперь её совсем не осталось; вытеснив все прочие чувства и эмоции, наваливалась привычная усталость вкупе с головной болью и сонливостью, укрывших его своим пуховым одеялом, и не оставляя места для каких-либо мыслей. Если бы Персиваль не пришел к нему тогда, Сатин превратился бы в механического человека, живого зомби, робота-игрушку. Только по-настоящему дорогие люди способны вернуть жажду к жизни и стремление быть человечным.
Людей тянет к тебе, а когда они осознают опасность – пытаются сбежать; ты превращаешься в растение, привыкаешь к парниковому существованию… Ты как смертоносное ядовитое растение.
Сатин обхватил живот и пододвинул ноги к груди, лег на правый бок.
– Почему нам стало так сложно общаться? – наконец спросил Тео. – Ты чувствуешь нечто подобное? Только не говори, что всё дело в тебе, порой, ты пытаешься взвалить на свои плечи совершенно ненужную ответственность.
– Иди к черту.
Его разбудило жаркое солнце. Сатин проснулся в той же самой позе, в которой заснул накануне, одна рука свешивалась на пол, голова лежала на самом краю кресла, каким-то совершенно невероятным образом он уместился в этом кресле, правое колено выпирало из-под одеяла, и на кожу падал луч света. Кто-то укрыл его одеялом. Сатин не мог вспомнить, как заснул, и поискал глазами свой бокал. Он чувствовал себя как-то странно, вопреки обычаю, голова совсем не болела, только в мозгах стояла какая-то муть. Вскоре на столе обнаружился недопитый бокал, в его стенках играли солнечные блики. Занавески покачивались от легкого ветерка. Чем это утро отличается от всех предыдущих? А не было ли всё спланировано заранее? Их, казалось бы, невозможная встреча здесь, в это время… Не приложил ли к этому руку Михаил? Хотя для него правильный ответ на этот вопрос не играл особой роли. Сатин пошевелился в кресле. Теперь он будет ждать вечера, будет ждать того момента, когда Тео освободится.