*
Вдоль линии пола протянута труба; в стенах – прорези с решетками – окна; на скрещенных за спиной руках надеты наручники; тюремная рубашка прилипла к спине, на груди – расплывшееся пятно пота. Мельком он замечает огромную луну в темном небе, коридор сворачивается, и окна заканчиваются, даже эта едва уловимая связь с внешним миром, эти зарешеченные окна – на стороне тюремщиков, на стороне Сатина только его собственная выдержка.
С того дня Персиваль больше не приходил, узнать – передавал ли он какие-либо посылки, не представлялось возможным. К Сатину, кроме его надзирателя, который кормил его обедом, никто не приходил; он ощущал себя домашним зверем, запертым в пустой квартире, с ним никто не разговаривал, даже не пытался заговорить, и любое путешествие за пределы камеры воспринимал, как увлекательное приключение. Собственная голова в таких ситуациях не лучший союзник, головные боли мешали заснуть, на барабанные перепонки давила тишина; тишина и темнота были худшими атрибутами его жизни. Иногда к дверям камеры подходили какие-то люди и подолгу разговаривали с охранником, Сатин ловил каждый звук, но из их сумбурного диалога не мог разобрать ни слова. Охраннику очень нравилось развлекаться, водя по прутьям решетки железкой или любым другим предметов, Сатин реагировал на этот звук лишь равнодушным эхом сердца о стенки ребер, только иногда он вздрагивал. Пару раз проснувшись, он не мог понять, где находиться, один раз проснулся от собственного крика, но так и не вспомнил, о чем был тот сон, вероятно, он снова падал с высоты или бродил по сугробам, в темноте разыскивая тот злосчастный каток. Часто во снах он находился совершенно один, в обезлюдевшем мире глубокой ночью; довольно редко, но всё же случалось и такое: во сне он оказывался задушенным или задохнувшимся, тогда утром его приходилось откачивать, потому что он лежал без сознания, не дыша; в такие моменты ему действительно становилось жутко, у него складывалось впечатление того, что он умер. Вот так во сне, не успев никому доказать, чего он на самом деле стоит, в одиночестве и беспроглядной темноте; он мечтал хотя бы об одном ничтожно маленьком существе, но чтобы оно могло бы говорить и смеяться, его охранник-зомби явно не годился на эту роль.
Кое-кто считает тебя серийным убийцей, ты приговорен к пожизненному заключению, тебя спасет только лишь чудо. Всё по закону, всё по правилам… Кого ты ищешь? Своих детей? На что они тебе? Они давно умерли, и ты умрешь. Не веришь?
Просто сделай так, как они просят тебя. На всё надо смотреть намного проще.
Его вводят в кабинет хирурга и отстегивают кандалы, снимают наручники. Руки, точно плети, болтаются вдоль тела.
Он безропотно подчинится, будет делать всё, что ему прикажут. Он осквернен, но пришел сюда не за прощением.
Хирург говорит на обезьяньем диалекте. Конечно, это его сестра: они похожи, как близнецы, разве только за тем исключением, что Сатин никогда не видел хирурга без марлевой повязки.
Он смотрит на еврейскую женщину перед собой как на восьмое чудо света. Она молчит, и на глазах у неё повязка. На ней – белая рубаха с подвернутыми рукавами и широкие брюки для поездок по сафари; обесцвеченные солнцем светло-серебристые волосы собраны на макушке в тугой хвост. Возможно, она не европейка, но кожа у неё такая же светлая, как и у Сатина пару месяцев назад. По плечам рассыпаны веснушки, веснушки и на лице, в вырезе рубашки.
– Вы знаете, зачем вы здесь? – сухо спрашивает Холовора женщину, сухо, потому что першит в горле; представилась возможность поработать челюстями и размять затекший язык; он искренне надеется, что она поймет его речь. Но нет, она не понимает, поворачивает свою хорошенькую головку к брату и что-то спрашивает. Хирург смеется и отводит девушку подальше от заключенного.
– Она же ваша сестра! – неожиданно он срывается, с удовольствием выкрикивая такие знакомые и привычные слова, он наслаждается звуком собственного хрипучего голоса, какое это прекрасное чувство – говорить и быть услышанным, кричать во всю мощь легких! Горло режет наждачной бумагой, и Сатин давится. – Как вы можете так поступать с ней?!
К его святейшеству хирургу так обращаться непростительно, и Сатина бьют по губам. Он стискивает зубы, опасаясь за их сохранность; губы быстро покрываются кровью. Когда его отпускают, Сатин приваливается к раковине – его не трогают – и сплевывает кровь, проводит дрожащим языком по окровавленным зубам, предпоследний зуб с левого края нижней челюсти заметно шатается, должно быть, Сатин слишком сильно сдавил челюсти… сплёвывает зуб в раковину.
На всё надо смотреть намного проще, он отлепляется от раковины и оборачивается к девушке. Не считая женщин-надзирателей, последней девушкой, которую он видел, была Рабия, горячая, мокрая от пота и плачущая. Его никто не удерживал, ему было позволено пройтись по кабинету под светом электрических лампочек, кроме него и сестры с братом, в комнате динозавр и желторотый помощник хирурга.
Возможно, она – еврейка, – думает Сатин. Это очень странно, когда предлагают женщину, но они не на того напали, и он не купится на эту уловку, он слишком истощен, чтобы думать о женщинах, тем более думать о женщинах, когда его со вчерашнего дня ничем не кормили, и в желудке образовалась зияющая пустота, когда во рту привкус крови, и к горлу подкатывает тошнота, физическое удовольствие – это последнее, о чем он будет думать в этих стенах.
– Вы совсем обезумели?! Она ведь живой человек, не муляж, черт вас всех дери! Вы так просто…
Еврейка что-то говорит, и вот чудо, она обращается к нему, её губы складываются в какие-то слова, предложения, целые фразы, но даже по интонации он не может догадаться о смысле сказанного, одно он разобрал точно – она чертовски волнуется, обеспокоена, её дрожащий спокойный голос прямо-таки кричит во всю мощь о том, чего лучше не делать. О чем она говорит? Пытается казаться доброй, хочет успокоить его?
Хирург кидает к ногам Сатина плоскую картонную коробку. С высоты своего роста Холовора смотрит на эту подачку и сжимает руки в кулаки так, что ногти врезаются в кожу.
– Конечно, ты воспользуешься презервативом, это подстрахует нас, – сказал бы хирург, если бы обладал разумом, но Сатин видит перед собой лишь жестокого палача, у которого удалили все нервы, ненасытного кровопийцу, чудовище в костюме доктора.
– Что за хуйню ты мне паришь?! – заорал Холовора во всё горло, отступая на шаг назад.
Твои желания здесь никого не волнуют, твое мнение, кстати, тоже.
– Я не собираюсь этого делать! Ты меня слышишь?! Прочисть свои гнилые уши или читай по губам! Ты можешь зашить мне рот, как ты это любишь делать с теми, кто не может во время заткнуться! Ты можешь скормить меня своим свиньям! Но я не собираюсь прикасаться к этой женщине! Если тебе нужен я для анализов, почему не заставить меня подрочить, ёбаный в рот!?
Твои стратегии здесь не действуют, для них ты просто опасный белый.
– А что если я убью её?! Твою сестру? Или кто она тебе, любовница?! Что если я наплюю на подстраховку?! Я же убивал людей! Подумай о ней, приятно ей будет прикасаться?! К моей грязной коже! Или руки ты ей тоже свяжешь?! Она нахватается от меня блох и клещей!
Как не меняй стратегию…
– Да я чертов псих! – Сатин расхохотался и поддел носком картонную коробку. – Я могу и задушить её ненароком.
Замолчи, не выводи его из себя!
Еврейка выходит вперед, протягивает руку, ведет кончиками пальцев по его плечу, касается ладони и сжимает его гладкие здоровые пальцы.
Они всё подсчитали, и, пригласив Персиваля, они рассчитали всё на несколько ходов вперед, постепенно они хотят сломить его волю, они знают о каждом его шаге, он о них – ничего. И Персиваль теперь тоже находится в опасности, они уже знают, на что способен доктор, какими чудесами исцеления блещет, и когда он придет в следующий раз – его схватят. Из-за Сатина постоянно страдают люди, почему должна страдать и эта еврейка?
Она стоит на расстоянии полуметра и сжимает его ладонь. Отходит на пару шагов и снимает резинку, волосы рассыпаются по плечам, от них хорошо пахнет, натуральным запахом фруктов без примеси дешевой парфюмерии, без спиртосодержащих веществ, она благоухает. Волосы не достают до плеч, она расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке, еще одну и еще.