Полная идиотка, – думает Сатин. – А они так вообще красавцы.
Они хотят подчинить заключенного его же желаниям, они не будут его заставлять, подгонять палками, кричать на него в приказном тоне, они даже не станут унижать, вынуждая опуститься до мастурбации на глазах у динозавров и желторотого помощника.
Девушка расстегивает последнюю пуговицу и вытаскивает полы рубашки из-за пояса, у Сатина сводит челюсти. Под рубашкой у неё нет никакой одежды, еврейка не возбуждена, она полностью расслабленна. Он пытается выкинуть из головы образ её пухлой груди с большими мягкими сосками, её золотисто-коричневые веснушки, покрывающие эту грудь. Он прикусывает язык так, чтобы никто этого не видел, если он сможет отвлечься на боль, то забудет о сексапильности молодой еврейки. Глаза начинают слезиться, в них попадает свет лампы, и Сатин жмурится, но не годится играть в прятки с собственными страхами, избитые губы пощипывает. Боль не помогает отвлечься, когда девушка расстегивает замок и вытаскивает ремень из своих брюк. Он чувствует, как в паху всё стягивает, на глаза наворачиваются слезы. Расстегивает ширинку, на ней белые эластичные трусы в обтяжку, сквозь которые просвечивает бритый лобок; Сатин переводит взгляд на её подбородок и большие губы с приподнятыми от рождения уголками, такая нежная кожа… губы расслабленны, она дышит через нос, и маленькие круглые ноздри расширяются при каждом вздохе, наверняка, она вдыхает его запах, и Сатину становится от этого неловко. Хирург кивает ему. Какой странный у ненависти вкус…
Замечая, что Сатин равнодушен, хирург подходит к своей сестре и начинает быстро раздеваться. Холовора понимает, что его сейчас стошнит, вместе с тем желудок сводит, и мошонка поджимается, его глаза расширяются, он знает, что не может помешать этому, всё обещает быть еще более унизительным, хирург – настоящий садист, он готов на любую мерзость, лишь бы добиться от заключенного желаемого. Голова наливается тяжестью. В конце концов, какую бы роль он ни играл в этом театре абсурда, как бы ни сдерживался, чтобы ни говорил, он всего лишь человек со слабостями мужчины. Хирург успел только пояс расстегнуть, а кровь уже забурлила. Руки так и чешутся, просунуть их под одежду и начать ласкать себя, почувствовать, как пульсирует кровь, но вместо этого Сатин падает на пол, в уголках рта выступает слюна, губы окрашиваются кровью. Ему удалось побороть зверское желание, но для этого ему пришлось собственный язык прикусить зубами до крови. К нему бросаются динозавры, не давая ему продолжить пытку, они разжимают его челюсти, пытаясь вставить между зубов перетянутое как жгут полотенце.
По телу проходят судороги, он задыхается от боли, но он добился своего, он выиграл этот раунд, ничтожная победа, но она придает ему сил.
Перед ним отпирают дверь и вталкивают внутрь. Шлепанцы назойливо стучат о пятки, когда стихают прочие звуки, остается лишь этот перестук. Первое, что он видит, оказавшись в камере, – лица, множество лиц, худых с выпирающими скулами и плохой кожей, полнощеких с отвисшими складками и прыщами; заключенные смотрят на него, он – на них. Да, его отпустили, его даже перевели в другую камеру, в другую секцию этой ужасной тюрьмы, и какое-то ничтожное мгновение его душа ликует, двойник рад за него и смеется в его голове…
Большинство парней бритые наголо, так же, как и он, но у некоторых заключенных – длинные сальные лохмы, они чешут свои черепа, перебирают редкие волосы, многие облысели только на затылке и на висках. Кто-то заросший щетиной, кто-то гладко выбрит. От них исходит сильный неприятный запах человеческих выделений. Сатин прижимается спиной к двери, пожалуй, слишком много впечатлений за один день для него приготовила судьба. Они молчат, глядя на нового заключенного во все глаза: мутные, с бельмом, со слизью. Через минуту возвращается охранник и выдает ему металлическую миску с ложкой, зубную щетку и вафельное полотенце, надзиратель указывает на свободную койку, на которой громоздится прокисший матрас, подушка в потовых подтеках и набор сложенного постельного белья. Первые минуты три все таращатся на новенького, потом возвращаются к своим делам. Охранник не торопится запирать дверь и в итоге оставляет её открытой. В камере, как и в предыдущей, нет ни одного окна, но из коридора просачивается воздух, и дышать становится легче. Другие заключенные изредка бросают на него заинтересованные взгляды, но подойти не решаются. У многих кожа, буйно заросшая волосами, мясистые ноги и внушительные мускулы, татуировки, у кого-то – кожа да кости, желтые мешки с костями, гнилые зубы или вообще нет зубов, жидкая растительность на голове. Он проводит рукой по пятнистому матрасу с застарелыми отпечатками спермы и крови, темной коркой приставшей к волокнам ткани, садится у холодной батареи и обхватывает колено рукой. Ему не поясняют, зачем его перевели сюда, может, он исчерпал терпение хирурга… или для него готовят что-то особенное. Он смотрит на безымянный палец на левой руке, кольцо отобрали в самый первый день, хватает вафельное полотенце и выдергивает первую пару ниток, начинает их скручивать между собой.
*
– Вот, взгляните, пожалуйста, – ей протянули черно-белый снимок. – Плод развивается нормально, вам не о чем беспокоиться, посмотрите вот здесь, – палец указал на неясное темное пятнышко в виде запятой.
Тахоми выдохнула скопившийся в легких кислород и поднесла фотографию УЗИ к глазам.
– Срок еще достаточно небольшой, чтобы делать выводы. Вы постарайтесь больше не предаваться панике, хорошо? А мы поможем вам достойно перенести беременность.
– Мой акушер-гинеколог говорит, что у меня повышенное артериальное давление, и возможно, это имеет некоторую опасность…
– Ну что ж, тогда мы с вами должны понизить ваше давление. Не беспокойтесь, всё пройдет хорошо.
Тахоми вернула снимок.
– Нет, можете оставить его себе на память.
Женщина поблагодарила и переплела пальцы, зажимая ладони между коленей.
– Как ваши дела? Определились с датой свадьбы? – разговор перешел в более спокойное русло.
– Возможно, я пойду к алтарю с огромным животом, – усмехнулась японка, несильно похлопав себя по животу, коснулась и погладила слегка округлившийся тугой живот, но пальцы дрогнули, и женщина отдернула руку.
– Вот как… А как отреагировали ваши племянники на радостную новость?
Тахоми разгладила короткий рукав, чтобы хоть чем-то занять пальцы и отвлечь внимание от своей неловкости:
– Фрэя, мне кажется, еще не пришла в себя от этого известия, признаюсь, я и сама немного неуверенно себя чувствую…
– Со временем эта неуверенность обязательно пройдет, и вы будете чувствовать только тревогу за ребенка. Срок пока небольшой, у вас есть время подготовиться. А молодые девушки любят возиться с маленькими детьми, ваша племянница тоже со временем осознает всё счастье материнства.
– Надеюсь, но пускай это произойдет не так быстро: Фрэя еще слишком юна, в своем возрасте она, пожалуй, слишком дикая. А в остальном… Да, наверное, всё так и будет… Мой старший племянник очень любит детей, он работает в детской спортивной секции, на самом деле, он очень рад. А его брат… он еще сам ребенок. – Улыбка получилась фальшивой, и Холовора закусила губу. – Коллеги по работе меня уже поздравили. Еще в прошлом году, если бы мне кто-нибудь сказал, что я буду совмещать кормление грудью и работу, я бы рассмеялась остряку в лицо.
– Вас окружают любящие понимающие люди.
– К сожалению это не так, но, что бы ни случилось, мне будет нетрудно вырастить этого ребенка, я уже проходила через подобное, когда помогала сестре с её детьми.
Тахоми вышла из центра обследования и, остановившись на ступеньках, заправила фотографию за кармашек сумки. Саёри посигналил ей, и японка легко сбежала по ступеням.