– Мы сами разберемся, кого нам слушать, а кого нет.
– Ну, с твоим подходом… И всё-таки тебе лучше поесть.
– Верно, – согласился с мангакой художник, – даже если вы не хотите есть, ребенку все равно надо получать питательные вещества… независимо от того, есть у вас аппетит или нет.
– Думаю, если Тахоми не хочет есть, не нужно её заставлять, – с этими словами Саёри поднялся из-за стола и, прихватив обед своей подруги, направился к урне.
– Ты к нам пришла с такой очаровательной фигурой, по-олненькой, а сейчас у тебя сплошное килограммовычетание, – ударила по столу Тошики, Тахоми невольно вздрогнула и посмотрела на спокойное лицо Провады.
Единственное, что она могла сделать для братьев – держать их на расстоянии друг от друга. Саёри перебрался в номер Эваллё, она осталась с Маю. Парням надо дать время образумиться. Друзьям Тахоми не могла рассказать об их семейном позоре и давилась своими чувствами в одиночку, прекрасно понимая, что рано или поздно, но этой так называемой любви надо будет положить конец.
– Недалеко от Университета Спорта есть общежитие. Думаю, твоему старшему племяннику там будет удобно, и он сможет тренироваться хоть целыми сутками, и не придется ездить через полгорода, – вдребезги разбил её мысли Саёри, его широкая маленькая ладонь погладила Тахоми по плечу, и её рука тут же покрылась гусиной кожей. – Не беспокойся, я сам поговорю с ним об этом. Общежитие как выход. Как только вернемся в Нагасаки…
– Зачем вам общежитие? – недоуменно переспросила Тошики. – Эваллё хочет съехать?
– Он уже взрослый парень и может жить самостоятельно… – начал Провада, но Тахоми перебила грубым шипящим голосом:
– Эваллё – мой племянник, я сама разберусь с ним. Он – моя семья, и если он не пожелает от нас уезжать, я никуда его не отпущу, – уверенно заявила японка.
Тошики посмотрела на неё с удивлением.
– Саёри, когда Эваллё успел стать взрослым, как ты сказал? Лично я слышу, как ты называешь его мальчишкой.
Саёри больно сжал её запястье под столом, и Холовора прикусила язык. Между тем, мужчина продолжал сдавливать её руку, красноватый след никак не удастся скрыть от чужих глаз…
Мангака буравила пару настороженным взглядом.
– У вас какие-то проблемы? – не к месту спросил художник.
– Нет, всё в порядке. Но трое мужчин не могут ужиться под одной крышей, – пришлось выкручиваться Тахоми. Провада расцепил пальцы, женщина тут же выдрала свою руку из его хватки.
========== Глава VII. Двойственность ==========
Дни тянутся калейдоскопом, мелочи приобретают особенно большое значение. Первые два дня его не трогают, оставляют в покое, когда остальные работают, ему разрешается бродить по главному зданию, спускаться на площадь. Кроме ложки, которой можно выколоть глаз, при желании – и засунуть в глотку, у него нет оружия против других заключенных. По ночам свет в общих камерах не выключают, народ бродяжничает, шумит, дерется, мешая заснуть, на него странно косятся, но не пристают. Они смотрят на его кожу, видят в нем чужеземца. Он не сможет постоянно уходить от них, это просто невозможно, когда в одной камере сидят больше десяти заключенных. От них исходит смрад, который пропитал его насквозь, не душ, не свежий воздух уже не помогают.
Стоило забыться тревожным сном, как прораб трясет его за плечо. Сатин просыпается, он снова разгребал снег, ковырял лед, но теперь снегопад прекратился, ветер стих, снежная ночь сама собой испарилась, и над ним нависает какой-то мужик. Холовора, скорее от неожиданности, чем от злости, сбрасывает того со своей постели, смотрит – дверь заперта, значит – всё-таки еще ночь. Прораб пытается объяснить знаками, что не хотел его изнасиловать, остальные внимательно, с тревогой, готовой вылиться в неконтролируемый приступ насилия, наблюдают за ними.
«Ты здесь за что?» – спрашивает прораб, указывая на него, а потом на потолок.
«Я – серийный убийца», – Сатин проводит пальцем по горлу, потом по сердцу и животу, изображая жестокое убийство, потом снова подносит пальцы к горлу, и так несколько раз.
– Эй, гадина, – говорит один из заключенных на обезьяньем диалекте, Сатин не оборачивается на голос. Здоровый негр заходит за спину прорабу так, чтобы Холовора его видел и, сведя пальцы кольцом, подносит к паху:
– Хочешь перепихнуться?
По камере прокатывается дикий гогот, они веселы, они пускают слюни, трогают себя, скребут блох и расчесывают кожу.
Он понимает, что заснуть ему сегодня не суждено, придется следить в оба, стеречь, чтобы опять кто-нибудь не залез на его кровать.
– Наверное, красавчик зарезал свою мамочку, потому что она не давала ему водить домой красивых мальчиков, – снова гогот. – А потом и папочку, потому что он въебал ему за мамочку.
Сатин ощущает во рту железистый привкус: он раскусал губу до крови.
Он шатается по внутреннему двору – послеобеденный отдых, и заключенным разрешается покурить на улице; сегодня ночью его не трогали, но так не будет продолжаться вечно.
Покажи когти, сделай это первым, покажи им, что тебя есть за что бояться.
Пошатываясь, будто пьяный, он идет к открытым воротам, ведущим к шахтам.
Так, чтобы тебя здесь запомнили. Ты должен отринуть жалость и сострадание – им нет места в тюрьме.
Приседает рядом с кучей разворошенных камней.
Глубже. Оно должно быть где-то здесь.
Сатин копает руками пыльную груду, мелкие камешки забиваются под ногти, царапают кожу, ладони покрывают кроваво-серой пленкой, опускается коленями на землю, роется с удвоенной скоростью.
Ищи лучше, ты не можешь уйти с пустыми руками.
Пальцы натыкаются на что-то железное, и вот у него в руках ржавая тяпка. Откуда она здесь? Должно быть, забыл кто-нибудь из заключенных.
Умница.
Голос замолкает.
– Пахнет жареным, – нюхает воздух заключенный, с обмотанной тюрбаном блестящей головой. Снова раздается гогот.
Сатин не обращает на его слова никакого внимания. В руках у него – защита. Надзиратели, лениво наблюдающие за ними, не отбирают у него его защиту. Зачем им это нужно? Заключенные все равно не приносят им никаких дивидендов, даже если один заключенный убьет другого – никто и пальцем об палец не ударит; только если ситуация выйдет из-под контроля, и заключенные взбунтуются, развяжут кровавую резню, только в этом случае охране придется вмешаться.
Он чувствует легкое возбуждение, ноги заплетаются, взгляд метается по высоким стенам, напоминающим о старинных крепостях, казематах, тюрьмах строгого контроля. Он говорит сам с собой и усмехается, солнце в багряно-фиолетовом небе освещает площадь, свет падает на его голову с мелкими ранками от многочисленных ударов палками.
В твоем несовершенстве я все равно люблю тебя, никто не будет любить тебя больше чем я.
Заключенные из его камеры высыпают во двор, под жаркое полуденное дыхание солнца. Ночью здесь промерзаешь до костей, днем умираешь от жары. Они видят, как он блуждает по крепостному двору, они не замечают тяпки в его руке, потому что он надежно укрыл её под рукавом, по руке стекает пот, впитываясь в железо.
Ангелы, все заключенные – ангелы, которые лишены своих прекрасных крыльев. И ты обязательно достигнешь Рая.
Свет мешал ему заснуть, из-за чего он разбил несколько лампочек, погрузив камеру в полумрак, случайно наступил на осколки, и заключенные бросаются к двери, колотят по ней кулаками, этот человек внушает им ужас, он сумасшедший, его перевели не в тот корпус, не в ту тюрьму, ему не место среди приличных грабителей… сутенеров… мелких воришек… хулиганов… нарушителей порядка, вандалов. Пришлось вести его в медпункт, чтобы хирург вытащил окровавленные осколки из огрубевших подошв, покрытых корочкой грязи, кровь смешалась с потом, песком и грязью, покрыв его худые ступни.
В наказание его отправляют работать ночью, ведут по пустым коридорам, как по серо-мраморному бункеру, и в зарешеченных окнах – полумесяц. Он вновь оказывается на улице, поезда остановлены до утра, ворота наглухо закрыты. Его заставляют таскать каменные оковалки и кирпичи, месить рыжеватую глину.