========== Глава IX. Трансформация ==========
Так хочется остановиться
Сказать своим светлым порывам - хватит
Легко заблудиться
В мире хитрых стратегий и тактик
Душа трепещет и плачет
От того, что творится в уме
Но я твержу, что всё будет иначе
Ах, кто бы твердил это мне!
Кто-то мчался, падая с ног, плыл против течения, ехал на красный
Просто чтобы сказать, что всё будет хорошо, что всё не напрасно
Но ошибся дорогой, и не рассчитал траекторий полёта
И мне снова приходится быть для тебя этим “кто-то”
(Flёur – Кто-то)
Их встречает град выстрелов. Погонщики верблюдов суетятся, выкрикивают гортанные наречия. На месте пустынной тюрьмы – груда камней, трупы уже свезли, чтобы предотвратить инфекцию от быстро разлагающихся на жаре вывороченных внутренностей. Сейчас подрывают каменные остовы порушенных зданий.
Он смотрит на развалины, хлипкие постройки, от которых остались только стены, навесы и шатры, порванные в клочья. По другую сторону бараков, по песчаной тропке, покрытой бетонным награждением, пара конных сопровождает колонну заключенных, закованных в цепи. На окраине военного городка, дожидаясь своих седоков, пасутся двугорбые длинношерстные верблюды, избавленные от крупных вьюков, сваленных в кучу посреди загона. Единственный колодец на весь городок. Военные оборудовали здесь бараки, пригнали пару пикапов и фургон для погрузки. Из-под крыши на деревянный помост выходит боевик, его козырек отбрасывает тень на серое безбородое лицо, отдает честь старику, заходит за угол здания. То тут, то там маются от безделья угрюмые солдаты, истомленные солнцем.
– Похоже, мы очень вовремя. Они здесь готовятся к нападению, – Персиваль обводит глазами неприглядный пейзаж здешних улочек.
– Какому нападению? Вокруг сплошная пустыня. По дороге нам не попалось ни одного вооруженного отряда. От кого здесь обороняться? – Сатин не струсил, но ему совершенно не хочется впутываться во все это.
– Здесь раньше было поселение беженцев, они захватывали чужеземцев и сажали в свои казематы. Видишь эти подземные постройки? Под песком… – доктор имеет в виду трещины в земле с проложенным в её недрах лабиринтом шатких построек и висячих мостов, – там они и держали своих пленников, многих убили и выстроили на их костях клетушки… Эти деревянные мосты проходили на такой глубине, что туда и свет не проникал, но сейчас, надеюсь, эти солдаты уничтожат последние следы их гнилой цивилизации.
– Кто эти беженцы? – немного подволакивая намятую колодкой ногу, Сатин приближается к доктору. Лицо надежно укрыто под покрывалом, только глаза саднит раскаленное солнце.
– А кто их знает, они жили на этих землях много столетий. Когда пришли эти молодчики, то первым делом убили здесь всех, а тела сбросили вниз, переделали тюрьму на свой лад и обосновались в этих землях, но с солдатами тоже что-то произошло…
– Эй-эй! – вопит какой-то верзила, хватая Сатина за плечо. Его хотят увести. Верзила с воспаленной кожей машет рукой погонщикам и подгоняет его в центр замощенной булыжником площадки с пальмой и колодцем. Растение дает тень. Других заключенных тоже уводят прочь от каравана, заставляя выйти на солнцепек. Давят на лопатки, вынуждая опуститься на колени. Сатин шумно вздыхает, чувствуя давящую силу. Позвонки вот-вот затрещат. Его обливают водой из ведра, чтобы отбить верблюжью вонь. Мокрые волосы облепляют лоб и лезут в глаза. Он стягивает обрезанные перчатки и смахивает досадливую помеху. Присев на одно колено, смотрит вверх на своих надзирателей, переводит вопросительный взгляд с одного лица на другое. Утирает воду, одежда на нем промокла и липнет к грязному телу. Несколько других узников, облаченных в черную паранджу, возятся со своими истоптанными сандалиями. Верзила указывает на его ноги, велит снять обувь. Сатин стягивает вьетнамки и кладет рядом. Сквозь стремительно высыхающую одежду чувствуется жар солнца.
Вперед выходит коричневый от загара мужчина и обращается к ним на отточенном английском:
– Всех военно-пригодных мы отберем на службу сроком, равным половине вашего заключения. Если, конечно, вы не облажаетесь, – что-то пояснять сверх он не считает нужным.
Сатин стаскивает капюшон, боясь задохнуться под налипшей к коже неподъемной ношей.
Обводя умными глазами притихших заключенных, мужчина, задерживает взгляд на его непокрытой голове.
– Всем отобранным выделят койку, выдадут паек, одежду и всё необходимое. Сейчас не такое время, чтобы гнить в тюрьмах боеспособным гражданам. Но если кто надумает ускользнуть, наши ищейки будут преследовать вас по всей пустыне, не щадя, – карие глаза снова впиваются в него. – Что это такое?
Сатин думает, что замечание относится к нему, но солдат поворачивается к прорабскому ублюдку, погонщику скота. Время от времени переходя на визгливый тонкий диалект, указывает на Сатина.
– Этот человек не похож на заключенного! Как он оказался в вашем караване? Кого еще вы там везете?! Показывайте! – активно жестикулирует, напирает на мужичонка.
Сатин переглядывается с Персивалем.
Блохастый погонщик препирается с солдатом. Мужичонок что-то верещит, картавит, выпучивает глаза, солдат поигрывает укладом. К ним подбегают два боевика с прикрытыми арафатками лицами, узкие глаза щурятся на ярком солнце, боевики чем-то обеспокоены.
– Ведите их в помещение, а с этими, – солдат кивает на погонщиков, – я разберусь позже.
Его хватают за руки и рывком приподнимают, пихают в спину острием ружья, подталкивают вперед. Он озирается на Персиваля, пытаясь прочесть в его взгляде ответы на свои вопросы.
– Хватит! – балочное помещение погружается в тишину, сквозь щели на задрапированных окнах просачивается жаркая удушающая масса; военный разгоняет собравшихся. Сатина оставляют в покое, но их бранные выкрики и смешки еще звенят у него в ушах.
– Красота… – снова слышится чей-то шепот. Какой-то коротышка заглядывает ему в лицо, выпучивает свои воспаленные глаза.
К первому присоединяется второй:
– Даже красивее, чем женщина! – под самым ухом раздается крысиный выписк. – А можно потрогать твою кожу?
Сатин рассекает ладонью воздух, сжимает горло, надавливая на сонную артерию крысятника. Сумасшедший посмеивается, кряхтит.
– О, эти руки… пальцы… Сколько стоит один пальчик? – склабится, косит взгляд на руку, сжимающую его потное горло.
– Не трогай меня! – это предупреждение. Сатин приподнимает брови, подводя под сказанным жирную черту.
– Хватит! Эй, вы! – обращается к нему солдат. – Эта шавка вас не тронет, если первыми не залаете. С вами, кажется, был врач? Он нам пригодится, – чуть склоняет голову мужчина. – Любые врачи на вес золота, мы не можем его отослать, не опасаясь, что его перехватят на границе.
Мелкая крысовидная мордочка оказывается рядом, и грязные ручонки тянутся к его волосам, теребят одежду. Отталкивают в тень. Сатин мычит что-то нечленораздельное.
– Я сказал: довольно! – солдат бьет крысятника и отталкивает прочь. – Не трогать их! Значит так, ваши глупые мысли меня не колышут, – обращается он к новоприбывшим заключенным. – В моих интересах сделать из вас высококвалифицированных бойцов. Моё имя вас не должно интересовать, как и, впрочем, меня не волнуют ваши имена. Обращаться ко мне: «сэр». Думаю, этого будет достаточно, – устало выпуская застоявшийся в легких воздух, сбавляет жесткий тон. – Попробуйте на время забыть, что вы больны, – серьезный внимательный взгляд окидывает пассивных узников, еще не осознавших, что им предлагает случай. – Будьте верны своей новой работе, и вам воздастся сполна, можете быть в этом уверены. Ваш командир слов на ветер не бросает.
Их новый надзиратель, волей судьбы ставший начальником их тревожных жизней, твердо стоит на дощатом полу. Темно-русые волосы зачесаны назад, по скулам перекатываются желваки, квадратную выпирающую челюсть подчеркивают изящные губы, жесткость линий смягчает небольшой прямой нос и пронзительные глаза, цепкий участливый взгляд выдает в нем человека доброго, а прямолинейность и точность линий и жестов – недюжинную военную практику.