Платок соскользнул по волосам, открывая уложенную муссом прическу. Обернувшись на бегу, мужчина уловил несколько прикованных к нему взглядов.
– Боже мой! Это же… – замолчала на полуслове девушка у эскалатора, не сводя с мужчины округлившихся глаз.
– «Храм Дракона»! – воскликнула её подруга, хватая девушку за плечо.
Холовора отвернулся и, стиснув губы до боли, преодолел несколько последних ступеней. А на соседнем эскалаторе уже наставили камеры мобильных телефонов.
– Что?! «Храм Дракона»?! Где?! Где?!
Удивленные голоса, как принесенные издалека, касались его слуха.
– Это же Сатин!
– Не может быть! Сатин вернулся! Его не было…
Сатин обогнул внутренний зал, пробежавшись по балкону, пресек малолюдную площадку с прозрачными стеклянными стенами, загнул внутрь, бросился вперед по коридору. Ему чудилось, что эти стены еще отражают эхо японской речи, неожиданно ставшей наиболее важным ориентиром в жизни. Он всё еще улавливал топот каблуков кожаных ботинок, писк подошв кроссовок. Свернул в боковое ответвление, оттолкнулся от стены. Здесь было пусто, лишь громыхание шагов отдавалось от стен. Вероятно, он свернул не туда, но здесь невозможно было заблудиться. Вылетев из другого конца коридора, обхватил пальцами поручни огибающего зал балкона и опустил взгляд: прямо под ним располагалось основное помещение терминала: везде сновали люди, передвигались маленькие фургончики, скрипели тележки, щелкали денежные и кассовые автоматы. Перед Эваллё разъехались стеклянные двери. Японцы проследовали на выход. У тротуара их поджидал высокий автобус, обклеенный спортивными плакатами с колонками иероглифов.
Тяжело дыша, но не столько от быстрого бега, сколько от нервного перевозбуждения, Сатин облизал пересохшие губы.
Эваллё здесь. Эта мысль буквально покорила его. Видеть сына таким – цветущим, радостным, – уже большое счастье. Возможно, он наконец-то начинает просыпаться.
Сделал шаг назад, вытянул руки и, упершись ладонями в скользкие поручни, опустил голову, приводя сердцебиение в порядок. Теперь он собирался вернуться за брошенным чемоданом, вместо того, чтобы бездумно гнаться за автобусом. Поднял взгляд на спины удаляющихся фигур в черных пиджаках, на забирающихся в салон молодых людей. Самое время аннулировать билет, с вылетом можно и повременить – его ждет куда более занятное зрелище.
*
В отдалении, на пустыре свищет ветер. Эти края еще помнят звуки перестрелки, но людей-то больше не осталось. В небольшую ямку стекает кровь. Он проходит мимо, ступая по раскисшему песку. Глаза слипаются, не желая видеть картины кровавой резни. Шкварчат поленья, плавятся в огне листья пальм, жженый песок, ветер гоняет обрывки одежды. Сатин щурится, оттирает пот с лица, руки черны от грязи. Горизонт едва просвечивается сквозь едкую оранжевую пелену потрескивающих языков пламени, пустыня смазывается, рябит в глазах. Еще вчера утром здесь готовились к бойне, теперь же от прекрасного оазиса осталась россыпь битых камней и почерневших досок. Люди расправлялись друг с другом с такой яростью, что плавился песок. Командир говорил, чтобы солдаты в любом случае возвращались назад, в казармы. И где теперь командир? Где солдаты?
Переставными шагами Сатин направляется в восточную часть оазиса, где еще сохранились приземистые строения по типу оружейных складов. В километре лежит подорванный вертолет, его нос глубоко вошел в песок. Мужчина помнит, как кричали те несчастные, погребенные под грудой железа. Помнит, как кровь брызнула во все стороны и залила стекло. Странные люди в серо-белых мундирах оказались совсем не такими, как он себе их представлял. Слабее… неувереннее… неискреннее… Отяжелевшие руки, в липких ладонях – винтовка. Всё, что у него осталось. Пожелтевшая одежда тянет к земле. Небольшая рощица вокруг озерца, ноги проваливаются в лазурной воде, сапоги вязнут в белом песке.
Он хочет вернуться обратно на базу, но не уверен, что сможет пересечь пустыню. Фургон перевернут. Впереди что-то… звуки стрельбы. Сатин бросается на шум, не потому что и правду намерен кого-то убить, нет, просто оттого что здесь в воздухе пахнет смертью и кровью, а там еще теплится жизнь. Он хочет вернуться к жизни.
Видит своего бывшего надзирателя, собирается отдать честь и подносит руку к козырьку. Опускается на колени рядом с поверженным. Засыпанные песком губы командира искривляются. Раздается взрыв. Уши закладывает. Не успевает Сатин опустить взгляд на своего найденыша, как взрывная волна докатывает до них, в воздух летят палки, доски, железки, тела мертвых людей разрывает на части, песок поднимается в небо стаей пыли. Фисташковая ткань окрашивается чем-то темным, пот разъедает глаза. Жар, пыль… Вопли тонут в грохоте взрыва. Здание склада взлетает на воздух. Сатина отрывает от земли волной невероятной разрывной силы. Становится темно как ночью, в небо взлетают тучи песка. Еще взрыв и еще. Руки взметаются над головой, тело подбрасывает. Волной тянет вверх, но тело подчиняется силе тяготения, его вдавливает в песок.
Он хочет вернуться к жизни. В этих землях у него нет ничего, и он не отдаст пустыне единственное, что у него есть с собой – свою жизнь.
Одежда рвется, кожа на ботинках растрескивается, полоска на лбу опалена и жжет. Кожа слезает с костей, одежда пропитывается кровью. С небес падает песок, поднятый мощью взрыва, засыпает его.
Странно… он еще жив. Приоткрывает глаза, ресницы покрыты песком или опалены. В воздухе разлита удивительная ни с чем не сравнимая тишина. Пальцы еще кое-как сжимают винтовку, кожа на тыльной стороне ладони, белой от песка, покрыта сеткой царапин. Пытается пошевелиться, но ноги отказываются двигаться. Он видит размытое пятно света в высоком голубом небе. Персиваль опускается на землю, рядом с ним офицер в серо-белом мундире.
– Это ты… Персиваль… всё ты… – шелестит сухими губами Холовора, видимо, он еще способен разговаривать, изо рта вылетают какие-то звуки. – За маской хирурга был ты. Я знаю… Я был нужен тебе.
– Сатин, – ветер играет белыми перьями огромных крыльев. Персиваль качает головой, с тревогой смотрит на него. – Я лишь пешка, которая исполняет приказы свыше. Эти люди подчиняются мне… да, ты прав, – переводит взгляд на высокого молчаливого офицера. Узкое овальное лицо с треугольным подбородком, золотистая кожа.
– Ты – фатум… эта бойня – твой эксперимент, так он удался? – кашляет, отплевывается от песка и крови, приподнимается на локтях. Простирает руку в направлении Персиваля. Если хватит сил уцепиться за его ногу… схватить – почувствовать то, что Персиваль – живое существо, не выдумка, осязаемый… – Выходит, никто не давал тебе разрешения лечить мои солнечные ожоги? Сопровождать по пустыне? Ты сам себя назначил…
– Я не хотел убивать тебя, – в голосе фатума звучит неприкрытая грусть.
– Но тебе это удалось… Если не для Сатина… ты старался напрасно… – пальцы задевают ботинок Персиваля. – Зачем… гибли эти люди? Зачем ты погубил… столько жизней? – вдыхая земляные пары, он разгребает песок. – Они заключенные… может, ты хотел тем самым сказать: они грешны и… и заслуживают подобного наказания, – высвобождает ноги из-под завала. – Оберегал меня от пуль… как мило с твоей стороны! – восклицает он, чувствуя, как по губам стекает струйка сладковатой крови.
– Я помогу тебе. Не отказывайся от моей помощи.
– Нет, Михаил… теперь достаточно… я… Ты вынудил меня на это.
– Да. Но постой… Куда ты пойдешь? Ты едва на ногах стоишь. Сатин!
С трудом переставляя ноги, он движется в сторону, где, как он думает, должна располагаться база. Здесь больше ничто не удерживает – ни оковы, ни долг, ни Персиваль. Доктор пошел за ним, он в этом уверен, Персиваль так просто не оставит его, не даст ему пропасть в пустыне. Всё тело ломит, и не понять, ранило ли его, и если ранило, то куда. С ним всё в порядке, и кожа, и кости не разорваны, как ему показалось сначала. Но путанное продвижение по пустыне забирает у него все силы. Он не согласился принять помощь Персиваля, руки охладели, в сапогах хлюпает, веки тяжелеют. Он понимает, что не найдет обезьянку-хиппи, но ноги продолжают идти. Мысленно он уже осматривает пустые камеры: стены разрушены, крыша снесена. Их база пострадала ничуть не меньше. Везде тела погибших солдат. Обезьянки-хиппи нигде нет.