– Ты меня обманываешь. Как ты можешь так говорить, когда всё, что случилось, произошло из-за меня одного. Я – виновник твоего кошмара, из-за моего побега… Эваллё… Мамы здесь тоже нет…
Он не хотел мучить Маю. Как он мог признаться мальчику, переживающему огромное потрясение, в том, что не уберег его мать?
– Ты прав, её здесь нет, но она вернется.
– Ты врешь неправдоподобно… когда ты нервничаешь, это заметно. Сатин… я вынуждаю тебя лгать? Но хуже все равно не будет, незачем дальше скрывать правду, – Маю отпустил его руку и сел на металлический стул. Он отказывался от воды, не захотел умывать зареванное лицо. Глаза еще час назад, светившиеся искренней любовью и обожанием, погасли. Стеклянный взгляд впился в одну точку.
– Маю, я никуда не уйду. Я буду здесь, – он бы не бросил мальчика наедине с горем.
– Обещаешь?
– Обещаю, – кивнул Сатин.
Лотайра медленно приходил в себя, накрепко привязанный к деревянному стулу. Сатин не стал заклеивать ему рот, не опасаясь, что парень вдруг раскричится, пытаясь позвать на помощь. Раз уж Лотайра затеял спектакль только ради Маю, то он не сбежит, пока не объяснит всего. Пока Маю находится где-то поблизости, он ни за что не оставит ученика. Если будет знать, что Сатин хочет отомстить за одного своего сына и позор другого, попытается сказать Маю о самом главном до того, как Сатин лишит его этой возможности. Но как же не хотелось убивать парня. Мучить? Он и так слишком настрадался, чтобы продолжать эту пытку на ком-то другом. Сатин приблизился к пленнику с мотком лейкопластыря в руке и ножницами. Проверив прочность веревок, обвязанных вокруг щиколоток и запястий, пододвинул таз с водой, который нашелся в туалете. Намочив край тряпки, достаточно чистой для такого затхлого помещения, вытер кровь с лица Лотайры. Нос был сломан, и чтобы парень не задохнулся, еще когда привязывал к стулу, Сатин наклонил его голову вперед, теперь спортивные штаны и футболка в некоторых местах были запачканы кровью. Стерев засохшую корку крови с треугольного подбородка, Сатин непроизвольно вздрогнул, стоило только поднять взгляд на опущенные веки. Лицо парня в точности повторяло лицо Эваллё, казалось, будто он омывает собственного бездыханного сына, с привязанными ногами к ножкам стула и заведенными за спинку руками. На ткани расплывались розоватые пятна. Отведя руку с полотенцем, осторожно присел на корточки.
Сжало тоской в груди.
Упершись локтем в колено, Сатин уткнулся лицом в прохладную ладонь. Он не мог смириться с уходом Эваллё. Сатин сипло вздохнул, глухо застонал. С полотенца на пол капала вода, затекала под рукав нелепой вызывающе-яркой рубашки. Всхлипнул, но слезы всё не шли, и глаза оставались сухими, неприятно сухими, зудящими, слез не было, словно солнце пустыни выжгло их все, ни оставив по его душу ни единой слезинки. Сжав кулак, прижался к нему горячим лбом.
Что его горе значит по сравнению с горем самого Эваллё? С горем одинокого мальчика, терпевшему его насмешки и упрёки. В голове сами собой возникали картины из прошлого, лихорадочно сменяя друг друга и высасывая из него саму душу, по крупице, болезненно. Теперь он точно не увидит, как Эваллё одевает своей избраннице на палец обручальное кольцо, не услышат, как они шумят с Маю, выясняя отношения. Да какие это отношения?.. Один стыд.
Не пожелает удачного дня. Его талантливый красивый ребенок, которым он пренебрегал из-за своей черствости. Эваллё никогда не узнает, как сильно он любит старшего сына. Всё было потерянно, момент упущен и не осталось ничего, кроме горьких сожалений. Оперевшись ладонью о пол, он стиснул челку, запустил пальцы в волосы, сморщил лоб, вдавливая ногти в проступившие на гладкой коже морщины. Какой прок в собственной неуязвимости, если это не способно вернуть ему сына?
Отрезав кусок лейкопластыря, осторожно наклеил на слегка вздернутый тонкий нос, маленький и нежный, и бережно разгладил складки.
– Ты так вкусно пахнешь… – прохрипел Лотайра, приоткрывая узкие глаза. – И выглядишь так же, как в нашу первую встречу.
– Почему ты не хочешь принять своё обличие? – отнял руку от бледного лица. – Вместо этого пользуясь внешностью моего сына.
– Потому что ты еще не насмотрелся. Ты будешь скучать по мне… по моим глазам.
– Это не твоё лицо! – взорвался Сатин, почувствовав, как от отвращения сводит челюсти.
– Уверен? Наверное, отчасти уже моё… Конечно же, ты не поверишь, но я заслужил носить лицо твоего сына. Перевоплощаясь в монахиню – я дурачил оракулов… людей, но лик твоего сына я перенял с благими намерениями, – сухо признался лжец – только спокойная констатация фактов. – Еще не начались заключительные титры, – чуть склонив голову набок и обратив взгляд куда-то внутрь себя, произнес Лотайра усталым хриплым голосом.
– Что ты хочешь этим сказать? Что ты еще не прекратил творить свои злодеяния? Еще не устал причинять людям боль?
– Сатин-сама думает, что всё знает про Лотайру. Сатин-сама ошибается. Но даже такой глубокомысленный человек имеет право ошибаться. [Сама (~sama) – наивысшая степень уважения. Обращение к богам и духам, к духовным авторитетам, девушки к возлюбленному, слуг к высокородным хозяевам и т.д. На русский язык примерно переводится как «уважаемый, дорогой, досточтимый». В манге для перевода данного оборота было использовано слово «лорд»].
– Прекрати этот вздор! Ответь мне! Сколько ты еще собираешься плести свои козни против моей семьи?!
– Сатин-сама никак не поймет… – огорченно вздохнул парень, зашевелившись на стуле.
– Не пытайся сбежать! Так чего же не поймет Сатин-сама?! Может быть, ты скажешь мне
сейчас, а я потом ему передам, а? – начинала бесить эта сценичная показушность пленника.
– Я пальцем его не трогал. Не-тро-гал. Я просто наблюдал за твоим сыном издалека. Все эти смерти… в Хямеенлинне или еще где… не моя работа. Я не убиваю людей… просто так. К чему убивать таких немощных существ? Они истребят сами себя. Мне нужен был один лишь Маю, а ты мог бы помешать мне. В Маю заложена сила. Он потребен для ведения моей политики. Ну, какой отец, даже самый непутевый, согласится отдать своего ребенка совершенно незнакомому человеку, чужаку? Даже, несмотря на то, что этот чужак обеспечил бы его сына такой защитой, которой не в состоянии обеспечить даже самый ловкий человек.
Сатина скрутило от звучания любимого имени.
– Нет, – прошептал он, округляя глаза. – Ни за что, – покачал головой. – Это чудовищно.
Лотайра кивнул, подтверждая свою догадку.
– Но ведь ты не один, кто выпустил бы коготки, узнав, что за Маю ведется охота, – продолжал парень. – Была еще и твоя жена… её обделенная умом сестра, не способная и палец об палец ударить. В конце концов, была еще и девчонка, любившая совать свой нос куда не следует, но не переживай, она жива. У моего поверенного не хватило духу убить её.
– Фрэя? – тихо пробормотал Сатин, не ожидая, что Лотайра упомянет его дочь.
– Ну да, Фрэя. Смелая, но бездарно глупая. Она жива и невредима, мои люди её не коснулись, – иронично улыбнулся Лотайра, но темные глаза оставались печальными. – Скучаешь по дочке, я прав? Она достойное пополнение. Думаю, её красота будет украшать мой дворец. Пока, конечно, мне не наскучит видеть твой профиль и твой разрез глаз…
– Фрэя… где ты её держишь?! – часто заморгал, точно свет мог причинить вред его глазам, и стиснул волосы Лотайры в кулак или, вернее, это были пока еще волосы Эваллё. – Где?! – заскрипел зубами.
– Где-то, – туманно отозвался парень.
Сатин потянул за волосы. Черты лица Эваллё исказились.
– Где-то очень далеко, куда так просто не проникнуть, если не знать дорогу. Мне нарисовать тебе карту?
Но ему было совсем не до шуток.
– Оторвешь мне голову – никогда не узнаешь, где она, – тихо пробормотал парень, натыкаясь на непроницаемое лицо. – Она в моем царстве, и здешние обитатели живут по моим законам. Тебя в гости там никто не ждет! – вскрикнул парень, кривясь от боли.