Тебя спас не Эваллё, – мысленно поправил Сатин, прижимая мальчика к себе. В этот краткий миг он мог насладиться теплом. Это Лотайре он был обязан за то, что оказал Маю поддержку, когда его не было рядом. Вот уж действительно жестокая ирония: самозванец в тот же день оказался спасителем.
– Только пять минут – и ты поешь, – предупредил мужчина, поглаживая велюровую сорочку Маю.
– Ты умеешь готовить? – слегка оживился мальчик, дыша на него ментолом.
– Я придумаю что-нибудь, – заверил Сатин, стараясь ухватить во взгляде Маю прежнюю тоску, но к его облегчению, мальчик смотрел ясно. – Пять минут, Маю.
В самом деле, чем он будет кормить Маю? Чемодан он сдал в камеру хранения, денег у него с собой кот наплакал, он не предполагал, что придется вызывать такси и отъезжать так далеко от города. А теперь нужно было позаботиться о своем ребенке, о котором он решил вспомнить под конец. Нужды Маю встали на передний план – это всё, о чем он мог думать.
*
Как только он вошел, Лотайра поднял голову, оторвавшись от своих раздумий.
– Мой младший брат, – искусно подделал интонацию Эваллё, даже слегка нахмурил тонкие брови, как это делал его брат, всякий раз, замечая маленького надоедливого паршивца в своей комнате.
– Можешь меня больше так не называть.
Узнав, кто перед ним, Маю, однако, не потерял способности подстраиваться под Эваллё, с точностью угадывая изменения в его настроение. Когда Эваллё было плохо, ему тоже становилось плохо, когда Эваллё радовался, он тоже испытывал радость. И сейчас он чувствовал усталость, не взирая на то, что перед ним – совершенно чужой человек.
Отец посадил Лотайру на стул, привязав ноги к передним ножкам. На носу парня был наклеен телесный пластырь. Волосы завешивали скулы и худые щеки, неровный виток челки спадал на глаза. Лотайра выглядел изможденным.
– Маю – гордость нашей академии.
– Она больше не наша, – нельзя было, чтобы Лотайра проник под его броню, узнал, что творится в голове. Учителю нравилось доставлять боль окружающим, надо помнить об этом. Чтобы он ни сочинял, как бы ни стремился себя оправдать, а чем больнее, тем больше Лотайре нравилось играть со своей жертвой, если он видел страх…
Сатин сказал: пять минут.
– Мне не нужны твои замки, можешь оставить эти земли себе, мне от тебя ничего не надо.
– Ты ведь умный парень. Ты знаешь, что так просто ничего не бывает, я не могу оставить тебя, не получив ничего взамен. Смышленый, но почему ты мне лжешь? Кое-что тебе от меня всё же надо… твой брат. Ты любил призрака, Маю. Всё это время ты любил призрака.
– Тебе ли говорить о любви?! – вскричал подросток, от злости даже голос прорезался, и речь перестала сбиваться.
– Как раз моя любовь к тебе искренна. Ты бы это понял, не будь ты так привязан к своему брату. Почему для тебя имеет такое значение, что я не он? Я всего себя отдавал тебе… Тебе было мало? Я пожертвовал всем, я отвернулся от своего народа, я покинул учеников… в конце концов, я мог бы пойти и на убийство, если бы это могло убедить тебя в моей искренности. Но тебе и этого мало, ты как маленький ребенок. Думаешь, любое баловство сойдет тебе с рук… любая провинность, даже если ты решишь просто выйти за территорию школы и не вернуться.
– Ты забыл… именно поэтому я и привлек твое внимание, – Маю не двигался, он бы хотел оказаться невидимкой.
– Нет, я помню. В конечном счете, Патрику, тому самому нарциссу, одаренному, но порой переигрывающему, пришлось стать номером два, потому что он не смог заменить мне тебя. Знай, все слова, сказанные мною, были чистой правдой. Мне жаль Эваллё, поэтому я исполняю его желание. Твой брат поступил во истину благородно, во вред себе он дал тебе лучшую жизнь, не каждый бы так смог… я глубоко уважаю его. Я хотел показать тебе то, чего страстно желал твой брат. Он мечтал показать тебе такие дивные чудеса, что даже оракулы заплакали бы слезами зависти. Я воплощал в жизнь его главную мечту.
– Как же? – усомнился Маю.
– О нет, Маю. Всё было не так. То, что ты видел… забудь об этом! Только ради светлой памяти о брате… не оскверняй память о нем – забудь!
Мальчик сжимал губы, смотря на привязанного к стулу парня полусонным взглядом. Посули ему сейчас несметные богатства, и он бы пошел за кем угодно, только затем, чтобы не утонуть в собственной памяти, чтобы прекратить эту пытку.
– Я думал: человеческое племя не способно на столь сильные чувства.
– Но почему ты это сделал?
– Почему… Я только хотел уберечь тебя. От боли.
Почему-то ему не хотелось кричать, вопрошать, размахивая кулаками…
– В тот день дорога обледенела… Ты помнишь? Так начиналась наша с тобой история. Ты бросился на мороз – искать Эваллё. С этого всё началось… Ты увидел то, чего не должен был видеть. Мне нравилось превращаться в твоего брата, это было увлекательно, поэтому меня ты застал в его обличие, а тот паренек в голубой куртке… Патрик был там, но ты его не узнал. Его роль исполнял Нарцисс, думаю, его ты знаешь очень хорошо.
– Патрик, Нарцисс… Я думал, это… – лепетал Маю.
– Не важно, что ты тогда подумал. Если бы ты не увел меня за собой, я не улетел бы с вами в Японию. Два одинаковых брата не могут дальше притворяться, изображая одного… одному из них все равно пришлось бы уйти.
– Ты не представляешь, как мне было тяжело! – остудил его пыл Маю. – Пока брат игнорировал меня… мне хотелось наглотаться таблеток.
– Задайся вопросом: разве братская любовь способна дать так много. Разве с братом ты мог бы спокойно ходить по улицам, не испытывая на себе осуждающих взглядов; разве мог бы ты привести его однажды домой и представить семье как своего парня? Подумай хорошенько. Но, Маю… у меня и в мыслях не было мучить тебя, я только хотел сказать тебе, что люблю тебя, только это.
– И это любовь такая… Посмотри, что ты наделал – это любовь?
– Поначалу, возможно, да. Я испытывал злость на тебя, когда ты убежал и мои люди не смогли остановить тебя, поначалу я… словно потерял себя от ярости, я готов был накинуться на любую собаку, чтобы вернуть тебя… но, увидев твою семью, я успокоился, так как видел, что дома ты в безопасности, и что тебя там правда любят. Какое-то время я даже хотел забыть тебя. Живя с тобой, я наблюдал, как ты просыпался от кошмаров или тебя мучила бессонница. У меня же был иммунитет к твоим способностям. Внушение мысленных образов на меня не действует, Маю.
Лотайра внезапно умолк.
– Я вернулся, зная, кто причина твоего всё ухудшающего состояния. Теперь ты понимаешь? – его губы приняли форму полумесяца, и сама сдержанная улыбка, и губы принадлежали Эваллё. – Иногда я оставлял тебя, уезжал на некоторое время, чтобы повидаться со своим народом. Они нуждались во мне, совсем как ты. Наверное, ты думал, что у меня какие-то дела… тренировки… – выдержал паузу, чтобы мальчик мог вспомнить, – работа либо университет, но я не мог надолго оставлять тебя, не опасаясь, что ты заподозришь неладное. Я прикладывал массу усилий. От меня ожидали определенных действий… моя настоящая семья, но, Маю, ты тоже теперь моя семья. Помнишь, как нам было хорошо вдвоем?
– И ты думаешь, я в это поверю? – пискнул Маю.
– Ты уже веришь: как бы ты хотел, чтобы брат любил тебя, вспомни, как дорожил им, мечтал о нем. Ты хочешь думать обо мне только хорошее, незаметно ты начнешь думать, что я любил тебя, в итоге ты примешь мои слова. – Лотайра обладал настоящим искусством убеждения, однажды он уже убедил Маю в своих чувствах. – Ни чуть не меньше тебя он гнушался вашими кровными узами, но он всего лишь человек, чтобы поделать с этим что-то. А я могу всё.
– Маю, – произнес громкий недовольный голос. – Достаточно.
Мальчик невольно обернулся. Сколько здесь простоял Сатин? Что отец слышал из их разговора? Маю испытывал прежнюю панику, немного отступившую на время их беседы. Пока слышал низкий баритон Эваллё. Какая-то часть его сопротивлялась чувствам, нахлынувшим с появлением отца, какая-то часть кричала. Маю не мог понять, в чем дело. Возможно, глубоко внутри он еще не был готов принять Сатина, не мог забыть, что пол года провел, как в изоляционной камере, не зная, где его отец, что с ним, не мог простить за мать. Теперь он даже не знал, как относиться к Сатину, а не оттолкнет ли тот, если Маю попытается обнять, каждый раз он испытывал колебания, называя того отцом. Отчасти неловкость, то и дело возникающая между ними, была вызвана и самим Маю. В начале он пытался подавить позорные чувства к брату, потом решил смириться, потом снова презирал их, гнал прочь.