На кухне ты найдешь свой завтрак. У тебя немного поднялась температура. Утром, когда придет горничная, напомни ей, что я просил жаропонижающее. Мы не поговорили толком, но, поверь мне, у нас еще будет много времени для разговоров. Только не влипай в неприятности. Маю, позволь мне надеяться, что я снова увижу тебя.
Твой любящий отец»
Маю стиснул клочок бумаги с широким корявым почерком и, немного полежав на спине, перевернулся к стене. Лоб и, правда, оказался горячим, гораздо сильнее, чем его хотел убедить Сатин. Прижав ко лбу кулак с запиской, ощутил горячий поток слез, капающих на подушку. Записка в несколько строчек и этот неровный почерк – всё, что напоминало ему о сегодняшнем дне. Проваливаясь в скользкий липкий сон, похожий на моток слипшихся макарон, от пара которых взмокла кожа, он представлял, как Сатин едет в машине мимо тех самых пустошей с высоченной темно-зеленой травой, густого леса, на фоне далеких голубых гор; вокруг практически нет машин, только иногда проскакивают шустрые легковушки и грузовики, обклеенные пестрыми плакатами. Медленно восходящее солнце заполняет своим светом салом автомобиля, и водитель надевает темные очки, а Сатин морщит лоб и отворачивается к окну, страдая от безделья.
*
В комнатах не горит свет, в помещениях давно не проветривали, и воздух здесь отяжелел и сгустился. Зажигает свет, проходит в гостиную и поворачивает ручку балконной двери, тянет на себя. В душное помещение врывается теплый уличный воздух и гул автострады. Проходит по квартире, только на кухне приоткрыта форточка. Заглядывает в ближайшую комнату, в ней словно некое послание темнеет экран монитора. Чуть позже он подумает об этом. Медленно проходит по коридору. Открывает дверь еще одной спальни. Здесь не убрано, вместо кровати на полу лежит футон, серое покрывало неровно застелено, на полу разбросаны журналы, много одежды. В изголовье кровати сидит крупная панда с бамбуковым ростком в лапах. Какое-то время он спокойно изучает её неподвижную игрушечную морду. Незачем торопиться. Эта комната еще хранит присутствие молодой девушки. Вот её косметика на низеньком столике. Сигареты, пустые бутылки, рассыпанные заплесневелые листочки давно выдохшегося курева. Знакомые вещи, привычная обстановка. Но он здесь не затем, чтобы придаваться воспоминаниям. Молниеносным жестом вспарывает игрушечную панду. В её стеклянных глазах не отражается ни ужаса, ни удивления, зато он чувствует, как кровь приливает к рукам, как разгорается боевой азарт. Становится трудно дышать. Вата разлетается во все стороны, на курносую мордочку попадает кровь и впитывается в черно-белый плюшевый мех.
Никто не имеет права дарить подарков Фрэе, кроме него самого.
Шагает в направлении игрушки и хватается за её мягкую голову, туго набитую ватой. Крепко держа голову, пропарывает горло, лезвие с трудом продирается сквозь мех. Отсекает симпатичную голову. Бесстрастное выражение морды зверушки смазывается, когда на неё проливается кровь. Подошва приминает ковер, и еще один шаг. Безучастная к своей судьбе игрушка, наконец, растерзана. Вата, окропленная кровью, усеивает покрывало с прожженными от сигаретных бычков дырами.
Никто кроме него не смеет дарить ей такие дорогие и милые игрушки. Не смеет заботиться о ней.
Разбитая бутылка выпадает из руки, и капельки крови попадают на его обувь. В маленькой спальне нет окон, и это досаждает ему. Нагибается и касается пальцами золотой фигурки Будды на модерновом столике.
И нет никого дороже её. Он не собирается делиться с кем-то самым драгоценным.
Нож, найденный в кухонном ящике, немного криво висящем на петлях, покоится на коленях. Скучные карие глаза игрушечной панды сверлят его.
Хватает серое покрывало и рвет, кромсает, режет. Разбрасывает обрывки вокруг себя, оборачивается вокруг своей оси, оглядывая инвентарь. Из горла вырывается хохоток.
Скоро он погасит свет и уйдет. Скоро… Поглаживает кончиками пальцем искусно вырезанное лицо золотой фигурки. Болезненно выдыхает и зажимает свободной рукой кровоточащую рану, опускает лицо. Видит в грязной поверхности низкого столика своё удивленное лицо.
– Почему ты портишь чужое имущество? – спрашивает китаец, возникая в дверном проеме. – Ты знаешь пароль не её компьютер? А то, как же мы узнаем, где её искать?
– Этот парень ушел, – говорит он, прищуривая глаза. – Янке… Куда он делся?
Оглядывается на беспорядок, учиненный в тесной комнатке. Его душит смех.
– Этот ублюдок ответит мне, – тихо посмеивается.
– Ты меня слушаешь? Я, конечно, могу попытаться взломать почтовый ящик твоей дочери… – раскуривая сигарету, Тео поднимает на него скучающий взгляд и, не встречая понимания, бормочет: – Осторожней с острыми предметами, напоролся ведь. Сатин, ты только взгляни на свои руки – снова замарался.
========== Том 5. Глава I. Маска Будды ==========
Мой
Мне мир такой не нужен. Это знаешь?
Ты не искупишь все мои ошибки.
Ты раны пластырем не залатаешь.
Ты не наклеишь на меня улыбки.
Ты не протопчешь новую дорогу.
Ты не изменишь хромь моей походки.
Ты за меня ведь не отдашься Богу??
Пусть от меня останутся ошметки.
Улыбки – зло. Ошибки – явь. Не веришь?
Раздерты дыры. Латки не помогут.
Ты за меня ведь не отдашься Богу?
Ты ж за меня и плакать не посмеешь!
Обман и ложь… Улыбка лицемера!
Теперь я знаю. Нет теперь сомнений!
Ты надругался над моею верой…
Ты – мой чужой бессвязный зверский гений!
(Адриэл Хана. С разрешения автора)
Глава I. Маска Будды
Плечо едва заметно оттягивал узел, спеленатый из тонкого серого одеяла, прижженного у края сигаретой. Нехитрый скарб состоял из туго перевязанной пачки денег, заработанных честными потом и кровью, зубной щетки, зеркала, расчески, мотка ниток с иголкой и пары нижнего белья. Да, пожалуй, что еще документы. Кто-то устроил в спальне настоящий разгром, безжалостно расправившись с теми немногими вещами, которые Янке не успел спрятать в шкаф. Ни кто, ни зачем – парня ни капли не волновало. Жаль было одного, что взломщики не похитили его; плавать в этом дерьме ему и дальше. Каса, затеняющая растрепанные волосы цвета глубокой воды, могла послужить не только как отвлекающий маневр, но еще и как вместительное блюдо. Небогатую пищу есть привычней было руками. Под белой свободной рубахой путник надежно укрыл нож в пристегнутых ремешком чуть пониже локтя кожаных ножнах и любимую новую игрушку – пневматический «Смит энд Вессон», немногим больше килограмма. Длинные полы рубахи прикрывали широкие джинсы, куда Янке сунул сигареты и зажигалку, приятно стягивающие карманы. Что сказать, а курить он начал с тех пор, как индейцы научились поджигать табачные листья.
Вернувшись на квартиру, он выгреб все свои сбережения в скомканное на полу одеяло, переобулся в более невесомые и легкие тапочки, прихватил с собой фигурку Будды, грубо слепленную из темного золота – всего лишь жалкую подделку, но так безнадежно напоминающую те дни, когда Янке сидел в комнате, на раскатанном футоне, а рядом Фрэя болтала о незначительных вещах, внезапно ставших такими важными.
Больше ничто не держало его.
Он нашел место, где его не додумаются искать. Записка, которую он быстро сочинил для тетки и её будущего мужа, должна была убедить Тахоми в том, что он твердо решил пожить своей жизнью, подумать и понять, чего хочет сердце, каково главное предназначение в жизни, – или что обычно в такие моменты говорят люди. Янке сказал сущую правду, но женщина, пожалуй, никогда не узнает, что подвигло его на столь смелый для мальчика-сиротки шаг. Мальчика-сиротки, у которого поперек торса, под просвечивающей землистую кожу рубахой – красивая кобура для револьвера. И вот он вновь без дома, свободный как ветер, один в диком поле. Янке не был Холовора, не был даже ближайшей родней, и Тахоми уже ничего не сможет поделать с его решением уйти.