Под начинающими стираться подошвами перекатывались мелкие камушки, песчаная пыль, сухой острый песок задевал кожу ступней. Слышно было, как теплый восточный ветер теребит высокую желтоватую траву, растущую по обеим сторонам от песчаной дороги. Каждый раз, как Янке поправлял узел с пожитками, простые пластмассовые браслеты на запястьях задевали друг о друга, вызывая усыпляющий перестук.
Покидая квартиру в солнечном Нагасаки, Янке не взял ни чужих денег, ни телефона, ни ключей, оставив запасную связку вложенной в конверт с письмом. Конверт опустил в почтовый ящик, туда, где его непременно заметят. Янке не собирался возвращаться, и ключи ему были без надобности; он не хотел, чтобы кто-то из близких знал, куда он направляется, поэтому и мобильник пришлось оставить, как бы ни хотелось вновь услышать голос любимой девушки – названной сестрицы – девушки, отныне ставшей для него недосягаемой. Нет, он не взял бы чужих денег. Тетка Тахоми даже и не догадывалась, что Янке втайне откладывал сбережения на черный день. Янке всегда знал, что однажды наступит день, когда раздувшаяся от собственной значимости пачка банкнот сможет ему пригодиться. Тахоми было невдомек, что, несмотря на бешеные суммы, которые парень тратил на развлечения, выпивку, наркотики, – карманы его не опустевали. Янке оказался неприлично богат, в душе он надеялся, что Фрэя уйдет с ним, тогда ему будет о ком позаботиться, на кого спустить деньги, во всяком случае, для себя ему не нужно было ничего. Проходя полем, он ощущал свободу, её легкое дыхание на сухой от горячего ветра коже, её ласковое прикосновение к ноющим ногам. Он понял, что вкус свободы манит его гораздо сильнее, нежели притоны, сверкающими неоновыми вывесками в тесном переулке, или зеркальные стекла небоскребов, запах изысканных духов на сладкой женской шее. Она одна забрала у него всё, всё, что раньше влекло Янке, теперь потеряло всякий смысл рядом с ней.
Небо, какое оно? Кажется, еще вчера он помнил этот цвет. Голубой, яркий, такой, что невольно режет глаза. Сегодня небо снова заволокли ослепительные серые краски, хотя не было видно ни тучки, ни облака. Больно смотреть широко раскрытыми глазами – сразу наворачиваются слезы. Трава стала похожа на море серого и черного, с редкими рыжими вкраплениями, отчего казалась коричневой. Воспоминания делали его зрение таким. Рыжий с черным, пятнистый, грязный, с бурыми подтеками – это кровь. Цвет из прошлого. Серо-белый – оплот защиты и порядка, всю жизнь отравлявший своей пафосной дурью; белый – цвет чистоты, окружавший Янке в той, давно минувшей жизни, когда он был высшим существом, оракулом. Черный бархат, оттенки темно-фиолетового укрыли землю под ногами…
Впереди у подножия холма раскинулся рыбацкий городок. Здесь пекли хлеб, выращивали рис и овощи, рыбачили. Каждый занимался своим делом, и до темнокожего парня с узлом на плече никому не было дела. Откуда пришел? Что хочет отыскать на острове? На берегу моря его не станут искать, даже собратьям-оракулам не под силу подобно Богу наблюдать за людьми. Всё, что они могут, – это посылать на Землю соглядатаев и отдавать приказы войскам.
Ранки от шприцов заживали на глазах – еще одно чудесное умение оракулов.
Темно-фиолетовые щупальца – энергия тверди – до сих пор кольцами перекатывались у его ног, мелкие камушки вспыхивали чернильными бриллиантами, оброненными в грязь, дорожная пыльца – как россыпь драгоценных каменьев. Серое небо пульсировало, и тонкие жгуты-ленты – энергия стихии воздуха, – заслонившие небосвод, расточали жидкое серебро.
Воздух напоили сотни ароматов, среди них сладкий запах хрустящей корочки, густой соленый запах воды и рыбы, мягкий и кислый – морской пены, водорослей, плавающих у края берега. Тяжелый первобытный – красной глинистой земли у подножия холма.
А потом он отыщет Фрэю, дорогую сестрицу, чтобы навсегда поселиться с ней в этих позабытых краях. Он сумеет прокормить сестричку, у них будет свой дом, они станут разводить скот, выпекать душистый хлеб, плести жемчужные ожерелья. Не нужно ему пышных дворцов на другой планете, верноподданных, преклоняющих колени, смрадного дыхания идолопоклонников… только тот уголок, что он приготовит для них с Фрэей. Он, великий оракул, за свои грехи был низвержен в мир людей, так почему он не может следовать их человеческой натуре? Пора, наконец, пожить для себя. Пора-пора.
Стоя на краю холма, Янке заворожено смотрел на море: полностью черное, как на полотне спятившего художника-новатора. Влажная земля цвета льна нежно искрилась на свету и темнела у кромки воды. Парень потер глаза, надеясь, что наваждение рассеется, и мир вновь обретет привычные тона.
Раковины как репчатый лук тягучего, горького фиолетового цвета. Переливались острыми гранями, бороздками. Янке еще не встречал того, кому настолько бы действовали на нервы сверхъестественные способности.
*
В воздухе разливалась тишина, только ритмичное постукивание топора по древесной коре её нарушало. По пустоши стелился ветер, ероша чахлую травку и засохшие сорняки. На оголенных участках прорастала молодая трава. Возможно, то был один из самых теплых майских дней, когда им приходилось работать на природе. У черты леса находилась сторожка, к ней крестьяне стаскивали порубленные деревца. Эти люди всего лишь бедняки, работающие на господ. За смехотворную цену, за жалкую уверенность, что сегодняшний рассвет будет не последним в их жизни. Солнце вошло в зенит, когда они ни управились и с половиной работы. Постепенно в ладном стуке топора начали пробиваться разговоры, пора было сворачивать работу и отправляться обедать. Перебрасываясь потешными репликами, крестьяне подхватили последние срубленные деревца и поволокли к общей куче. Внезапно один из деревенских застыл как вкопанный и, напрягая зрение, забормотал невнятно от удивления.
В десятке метров, на золотистом в лучах солнца пустыре, словно из неоткуда выросла девушка. Одинокая фигура посреди равнины. Редкая трава, да скорее и не трава, а сено, щекотала лодыжки. В прищуренные глаза лезли волосы. Ветер трепал спутанную копну. Девушка оказалась абсолютно голой и, похоже, нагота её ничуть не смущала. Нагота была так же естественна, как купание в реке. Сделав шаг по белесой каменистой земле, она бойко двинулась навстречу крестьянам. Со спины на живот и бедра плавно перетекала огромная татуировка, дневной свет придавал изображенному на золотисто-бронзовой коже воину живые нотки.
Один из работников, что стоял к ней ближе всех, едва заметно толкнул сотоварища в бок, второй многозначительно кивнул.
Босые ступни сминали пучки травы, девушка смахнула с лица досаждающие волосы, поднимая взгляд на заговорившего мужчину.
– Никак, госпожа, заплутали? – склонив голову в почтительно-ехидном поклоне, осторожно спросил крестьянин с забранными в пучок волосами и выбритыми висками.
– Ветер в поле бродит. Не ест, не пьет. Такая красавица не должна быть одна, – добавил второй чуть позже, слегка наклоняя голову вперед и опуская глаза. – Этот лес опасен даже днем.
Девушка по-прежнему молчала. От крестьян смердело чем-то кислым, будто скисшим козлиным молоком. Под ногтями чернела грязь, на коже – высыпания.
– Ты что, немая? – не выдержал самый старый среди них японец, держащийся чуть в отдалении.
Она проигнорировала его вопрос и подошла к срубленным деревьям, лежащим вповалку на траве.
– А-а… – протянул второй, заметив её интерес к результатам их труда.
– Зачем вы срубили деревья? – подала голос девушка, присаживаясь и проводя ладонью по шершавой коре.