Отпустив волосы Фрэи, девушка подбежала к высокому японцу, развевая свои одежды на бегу, и прижалась виском к его подбородку. Постепенно уменьшаясь в размерах, фигурка уронила на землю промокшие тряпки, тело немного похудело, легкая опухлость конечностей спала, уступив место выпирающим костям и плотно облегающей их бледно-желтоватой коже, Лотайра обернулся на своих поданных, легким хлопком повелевая им подняться с земли. Теперь он едва ли доставал Моисею до плеча. Ах, Моисей… снова рядом. Пыльцы стиснули тонкую черную рубашку. Рот наполнился слюной. Запах хвои и снега… такие знакомые… Он скучал по ним. Накинул на голову яркий капюшон, пряча под плотной тканью желтовато-янтарные глаза и кудрявые волосы. Оглядел покрытые головы молчаливых слуг. Земля, лес, поданные… Его.
– Разрешите преподнести Вам обувь, более подходящую… – раздался певучий голос Моисея, и девушка, сидящая в переносном экипаже вздрогнула.
Лотайра помотал головой из стороны в сторону, тихо усмехаясь. Снова боль. Кровь запеклась и забила нос. Усмешка оборвалась, вместо неё возникла ненависть, и Лотайра с трудом подавил желание обернуться и еще раз взглянуть на пленницу. Интересно, она понимает всё, о чем они говорят? Поданные редко пользовались языком, данным им от рождения, предпочитая ему местный диалект или наречие Темных. Покинув планету Земля-для-жизни, Лотайра больше не говорил на родном языке.
– Как Вам будет угодно, – отозвался Моисей.
Вытянул руку, подзывая вторую фигуру в «человеческой одежде». Тот выделялся на фоне остальных разрезом глаз и светлой кожей. Пепельные волосы падали на глаза, тощие руки паренек засунул в глубокие карманы. Следы от очков на переносице совсем пропали. Лотайра кивнул, и парень бросился стремглав через лес. Молниеносно, бесшумно, только листья, поднятые с земли его движениями, еще долго кружили в воздухе.
Моисей подобрал с земли и перекинул через локоть крестьянское тряпье. Распрямил широкие плечи, точно заструился шелк по обнаженной коже, плавно, изящно…
Процессия двинулась дальше, и тонкокостный вельможа спросил, как бы между делом, протяжным спокойным голосом:
– Что Вас так задержало, мой сосед?
Лотайра вмиг раскусил в словах гостя лукавство, но промолчал, лишь переглянулся с Моисеем, окинув его лицо проникновенным взглядом, и мужчина сказал прежним невозмутимым тоном:
– Возникли некоторые проблемы.
Но Лотайра не мог ни заметить мелькнувший в глазах слуги страх. Моисею придется объясниться. Повелитель должен думать в первую очередь о безопасности своего народа, он не может допустить, чтобы из-за самоуправства слуг порядок нескольких сотен лет пошел крахом. Моисей заслужил это, как слуга он не имел права перечить господину и повелителю. Моисей – душа этого леса, олицетворение его красоты, слабости… жаль уродовать подобное совершенство.
*
На глазах до сих пор была тесная повязка из тонкой кожи. Девушка повернула лицо на перелив размеренного голоса, пытаясь различить местонахождение Моисея, но сосредоточиться помешал внезапный просвет в лиственных сумерках, где солнце сменилось облачной пасмурностью.
Паланкин слегка покачивало, Фрэя ждала новых голосов, звуков, запахов – ориентиров, по которым она вернется обратно. Эти существа, говорящие по-японски, нарочно завязали глаза, чтобы пленница не видела продвижения и не смогла запомнить дорогу, чтобы не проникла в тайны их мира, чтобы никогда не сбежала отсюда. Моисей больше не заговаривал с ней, только отдавал приказы своим подчиненным, с появлением господина – будто отстранился еще дальше.
Когда небосвод скрыт кронами деревьев, в атмосфере тайны и приглушенных звуков, голос Икигомисске звучит несколько иначе, и даже, несмотря на то, что у большинства соплеменников похожий тембр, его голос по-прежнему самый запоминающийся и выразительный, наверное, всё дело в привыкании.
Сколько они так продвигались – Фрэя не имела ни малейшего представления, но когда на скрещенные на коленях руки упало несколько снежинок, показалось, что она попала в другой мир, много древнее, но в то же время отражающий реальность. Показав лицо из-под навеса, она ощутила холодный ветер на щеках. Кто-то набросил на плечи меховую шубу. Хотелось поблагодарить, но страшно было и рот раскрыть, тело как будто заледенело от ужаса. Ей устроили пышные проводы… Возможно, они где-то в горах, раз пошел снег, но пряный запах травы заставил усомниться в правдоподобности происходящего. Мир за повязкой мелькал светлыми и темными бликами, оставалось только гадать, что за державой управляет этот невероятный повелитель, которому подчиняется Икигомисске. Неужели Икигомисске можно заставить ходить по струнке? Кому-то удалось?
– Моя дочь… – словно из неведомого края откликнулся Моисей. – Где она?
– Принцесса уже дома, мы забрали её из Токио, господин, – ответил кто-то, стоящий совсем близко к паланкину.
Рядом журчал ручей, и слышался треск ломаемого льда. Ослепительная вспышка белоснежно-яркого дня ослепила, и Фрэя непроизвольно зажмурила глаза под повязкой. Из неё сделали слепую курицу! Как же это выводит из себя! Нескончаемая смена одного времени года другим, одного запаха другим запахом, одного оттенка другим. Загадки-загадки-загадки! Надоело… Почему нельзя знать? Незнание изводит. Она имеет право знать, что ей уготовила шайка кровопийц.
Аромат древесины, гораздо сильнее, чем в доме Моисея… запахи бумаги… как будто папирус… и тканей. Первое, что стало видно, когда с глаз спала пелена, – роскошно убранный кабинет. От обилия оттенков и узоров Фрэя вначале растерялась. Азиатка маленькими шажками отступала к двери, непрерывно кланяясь, в руках она держала платок, которым еще мгновение назад были завязаны глаза. Слуха достиг заглушенный завесой, приторный и тягучий, будто патока, мелодичный голосок. Только сладостей не хотелось, от одного упоминания о еде в горле вставал ком. Наверное, язык сладкий как леденец, а пухлые губы блестят… Фу!
– Столь деликатное дело не требует огласки, поэтому, я уверен, ты не будешь возражать, если наше знакомство состоится… в этих стенах, – сказал их сладкоречивый предводитель тихо и хрипло, и провел рукой по вычурной занавеси, отгораживающей его от посетителей. Бусы звонко заколыхались. – Чаю? – спросил он по-японски совсем уж скрипучим голосом, как у жадной старухи, корпящей над мешками с золотыми монетами.
С подозрением она всмотрелась в очертания фигуры у будуара – меньшей части комнаты, скрытой за аркой с занавесью. Стены расписаны лесами, покрывающими горные хребты, словно недостаточно зелени вокруг. Окон и вовсе нет, на полу – пестрые ковры. Взгляд скользил по стенам помещения. Сердце колотилось.
– Вы находитесь в приемных покоях повелителя этого леса. Опуститесь на колени, – барственно заявил Моисей, стоящий на шаг позади и слева. Оглянувшись, она заметила, что японец не смотрит в её сторону. Ишь ты!
– Н-нет, спасибо, – промямлила Фрэя, глядя на неподвижного Моисея, и её голос осмелел: – Я вдоволь напилась чаю, пока расслаблялась в гостях.
Лицо Икигомисске посерело, и она быстро отвела взгляд, не желая видеть… а на самом деле боясь увидеть его злость. Или что это? Раздражение?
Повелитель поцокал языком, водя пальцем из стороны в сторону. Его маленькая фигура хорошо просматривалась за легкой завесой бус.
– Нет, Моисей. Она во дворце. Мы должны быть любезны и гостеприимны с нашими гостями, – а после, с легкой заминкой в голосе, насмешливо добавил: – Мы же не дикари, что живут на деревьях, а вполне цивилизованные люди.
Поднялся со своего седалища и затерялся в глубине будуара, откуда теперь и доносился его голос:
– Наша гостья со временем научится здешним обычаям, сейчас она не совсем понимает ситуацию… она пережила потрясение от предательства близкого человека, лишилась крова, родных – тяжелая потеря, ей нужен сопровождающий, кто обучил бы традициям леса и помог свыкнуться с мыслью, что теперь её дом здесь.