На коже Сатина блестела вода. Персиваль провел ладонью по его голове – волосы пропахли озёрной водой. Оба молчали. Сатин вздохнул и поморщился, должно быть, от боли в горле. Его всё ещё колотил озноб.
– До чего, – хрипло прошептал он, – тошно.
Стояла гробовая тишина, но Персиваль рефлекторно придвинулся к Сатину, чтобы лучше слышать, опустил взгляд на почти бесцветные губы, не отличимые от остальной кожи, – в воздухе как будто всё замерло, даже не было слышно стрекота цикад.
– Михаил, – Сатин отхаркнул на песок, – зачем ты преследовал меня?
Голос дрожал вместе с телом.
– Давай, скажи, что на уме. Ты ведь не на работе, не там у себя в кабинете, где приходится врать пациентам… – Сатин сделал паузу, дав себе отдышаться. – А теперь скажи, какой я ублюдок.
Персиваль схватил его за круглый ворот, наконец давая выход ярости:
– Что за игры?! Мозгов лишился, гребаный шизофреник?!
– У меня всё тело болит, – пробормотал Сатин, хрипло и отрывисто вздыхая. Мертвенная белизна, к счастью, отхлынула.
Среди болотного запаха, которым пропахла одежда Сатина, слабо ощущался запах крови. Вероятно, пока Персиваль волок его по песку, а потом откачивал, рана на спине снова открылась.
Удар пришелся в песок. Взмахом руки разбросав тот по берегу, Персиваль позволил себе самый грязный мат. Сатин никак не отреагировал на вспышку гнева, не вздрогнув даже.
– … соображаешь!? Если в том озере плавает какая-нибудь зараза, то я могу тебя поздравить, ты только что заработал себе заболевание! Охуеть! Ты доволен?
Персиваль стиснул челюсть, сдавив кожу на щеках, удерживая так лицо Сатина несколько секунд. На щеках остался след от песка.
– Идиот!
Холовора осторожно лёг на землю.
– Я не хочу, чтобы так продолжалось.
У него еще сохранились рисунки на коже. Не в силах отказать себе в желании дотронуться до Сатина, Персиваль прикоснулся к обнаженному локтю и спустился вниз по руке, распрямляя влажный рукав. Провел пальцем по тыльной стороне, запачкав ту песком, и сжал холодную ладонь. Бороться с похотью стало сложнее.
Тихий хриплый голос вводил в исступление:
– Натуру человека очень сложно переделать. Мне хотелось причинить боль, я не смог остановиться.
Длинные волосы разметались по плечам, грязные от песка. Пёстрый узор-граффити на одежде в темноте неприятно напоминал кровь. Белая легкая комбинация из брюк и рубашки, которую он выбрал для Сатина, теперь, сырая насквозь, облегала тело. Темные волосы просвечивали сквозь брюки, широкий пояс был расстегнут, обнажая их часть. Съехав вверх, рубашка оголяла участок живота, где на коже выделялись нетипичные родинки, на что Персиваль обратил внимание ещё днём, когда проводил врачебный осмотр. Чем ниже к гениталиям, тем чаще и ярче становились пятна, их было много на месте сбритой дорожки внизу живота.
Под слоем наседающей ткани Персиваль затвердел. Стоило прикоснуться к теплой влажной щеке, как по коже разнеслась волна жара. Всё это время, пока он разглядывал Сатина, последний не сводил с него глаз.
Легонько дотронулся пальцами до губ Сатина, теперь они казались тёплыми и очень гладкими, коснулся верхних зубов. Его глазам, внимательно следящим за Персивалем, будто хотелось верить, – в них читался вопрос – ты же не собираешься причинить мне вред?
Этого парня бросили собственные родители, он уже с детства привык к лицемерию окружающих его людей.
Сатин моргнул, сейчас синяк на его гладком лбу проступал чётче. Это выглядело неправильным, и хотелось смахнуть синяк с его кожи, стереть тёмные круги под глазами. Нижняя губа припухла, слева на ней блестела кровь.
Зарывшись пальцами во влажный песок по обеим сторонам от лица Сатина, Персиваль услышал:
– Обними меня.
Но вместо «обнять» расценил просьбу как сигнал «войти глубоко». Второй точно проверял степень его готовности.
– Хватит херней страдать, – процедил Персиваль, наклонившись к его лицу. – Хватит.
Белозубо улыбаясь, Сатин провел по своей шее, огибая каждую впадинку, по груди, разглаживая одежду.
– Что ты задумал? – грубо оборвал его Персиваль.
У Сатина был голодный взгляд.
– Док, я тебя ударил, а на тебе и следа нет, – бормотал Сатин, заглядывая ему в глаза. – Считаешь меня ничтожеством? – хриплым шёпотом спросил Холовора, будто их могли услышать в этой глуши. – Тебе я нравлюсь только в качестве подстилки?
С собой Персиваль поделать ничего не мог, но из сказанного интересовало лишь слово «подстилка». Твою мать! Твою же мать… В тишине мягкой волной раскатился журчащий смех, доводя пульсирование в паху до почти болезненного вожделения.
– Прекрати! – рявкнул Персиваль, доведенный до бешенства реакцией своего же тела. Ладонь прочертила упрямую борозду в песке, и только сейчас Персиваль спохватился, что уже почти опустил пальцы себе на стоячий член.
После взрыва хохота дыхание Сатина стало более шумным и частым. Перехватив его взгляд, Холовора посерьезнел:
– Я хотел покончить со всем дерьмом. Почему ты не дал мне этого сделать?
Осознав, что его попросту подловили, Персиваль сжал челюсти, стараясь не пересекаться с Сатином взглядами. Бесстрастно Холовора произнес:
– Если ты ещё собираешься дрочить на меня, открою тебе небольшой секрет… мне никогда НЕ нравилось быть ПОД мужиком, меня это бесит. Чёрт возьми, я это ненавижу! – Неожиданно он заговорил таким голосом, что волосы на шее, казалось, зашевелились. – Как думаешь, кто убил нашу мечту – Ли Ян?
– Легче поверить в то, во что верят соплеменники, в противном случае всем нам грозит бесславное одиночество.
– Я? Ты обвиняешь меня? Он же… реально оскорбил меня. Я бы убил его уже за то, что, являясь натуралом, он позволил себе взвалить на себя миссию блядского вершителя судеб, охереный расклад, не находишь? Я затащил его братца в постель, какая трагедия!
Он ощущал идущее от Сатина тепло, лёгкую дрожь, вызванную сырой одеждой, и больше всего на свете желал в тот момент почувствовать, как эта одежда будет сминаться под пальцами.
Холовора быстро застегнул брюки и, раздражённым движением расправив рубашку на животе, повернулся спиной. Чего хотелось теперь больше всего – заставить того жалеть о каждом необдуманном действии. Размышляя о чём, Персиваль боролся с соблазном положить руку Сатину на бедро или слегка сдвинуть край рубашки, но по-простому это не закончилось бы.
Сев, доктор потянулся за обувью, которую сбросил перед тем, как войти в воду. Тут он хватился телефона, вероятно, забытого на заднем сиденье. Без связи они не смогут сдвинуться с места, не опасаясь заблудиться где-нибудь в лесу. Не оставалось ничего иного, как дожидаться рассвета. На самом деле, Персиваль не был уверен, что Сатин отправиться с ним по доброй воле, если даже нескольким часам покоя и тишины в госпитале он предпочёл купание в озере.
Персиваль упал на спину. Не произнося ни слова, они лежали так в полной тишине. Влажный песок холодил голую поясницу. Дыхание Сатина стало более размеренным и глубоким.
В полусне доктор зацепил взглядом тёмное небо, уверенный, что сердце, спасённое им ночью, будет продолжать биться так же неистово, как сейчас. Сегодня он в очередной раз прекрасно справился с возложенными на него когда-то обязанностями.
Когда Персиваль вновь открыл глаза, рядом было уже пусто – о недавнем пребывании Сатина напоминал лишь отпечаток тела на песке, поверх которого сохла водолазка. А сукин сын опять исчез!
========== Глава II. Предложение ==========
Маю сбегал по ступеням на первый этаж, запихивая в сумку одновременно несколько предметов, в следующую секунду дневник выскользнул из рук. Пытаясь перехватить его, мальчик выронил еще две тетради.
– Вы гляньте, какая неумеха, – послышался низкий голос Тахоми.
Маю перевел на неё взгляд, заколебавшись на мгновение, а потом заторможено преодолел последние две ступени и опустился на корточки, бросив сумку на пол, запихнул туда оброненные тетрадки.