– А ты разве что-то понимаешь? – рассердился подросток, хватая с полки журнал, чтобы хоть чем занять пальцы и не придушить брата. Замершие в корчах голозадые целки на глянце скалились поддельными улыбками. Либо он траванулся, либо эта блевотная вонь заставляет содержимое желудка скручиваться.
Когда брат протрезвеет, Маю обязательно напомнит ему этот вечер. Валька не имеет права так эксплуатировать его!
– Домашнее видео?
Парень вытащил какой-то сборник на трех дисках с невнятной обложкой, вероятно, качество ленты было не лучше. На Маю уставились две блондинки в компании кавалера – все трое голышом замерли в абсурдных позах.
– Пойдем уже, я ценю твоё рвение мне помочь, но…
– Вам что-то подсказать? – поинтересовалась девушка, выглянув из-за длинного стеллажа с журналами, книгами и мангой.
– Нет, спасибо, мы сами, – брякнул Маю в ответ. – Эваллё, мне не нужна порнушка, – зашептал мальчик.
– А, на мой взгляд, она тебе необходима. Ты хочешь избавиться от своей проблемы или нет?
Брат находил ситуацию комичной, а Маю происходящее с каждой минутой только больше нервировало.
– Да пойми ты, что мне не смешно!
Эваллё поднял взгляд и, заметив злобное выражение на его лице, отложил диски.
– Хорошо, извини, я переборщил сейчас… с этим.
Парень бормотал невнятно и едва мог досказать собственную мысль до конца, так не похоже на обычного Вальку, что Маю решил не принимать его слова близко к сердцу.
– С чего ты решил, что порнушка мне поможет, если когда меня пытается привлечь женщина, я становлюсь похож на вяленую рыбу?
– Ты слишком сильно реагируешь на то, что с тобой происходит.
– Конечно, меня это заботит! – повысил голос до громкого шепота мальчик. – А вдруг со временем я стану импотентом.
– Маю, это так неестественно слышать от шестнадцатилетнего подростка…
Первый раскат грома прокатился над крышей. В открытое окно повеяло запахом дождя. Меньше всего Маю хотелось застрять с братом на час или два в магазине для взрослых.
– Извини, это была плохая идея, – повторил Эваллё, растирая покрасневшие глаза.
Да что с ним такое? Почему Валька перестал высыпаться? И если подумать, то когда Маю еще жил в академии, в своих электронных письмах брат ни разу не жаловался на бессонницу.
– Мне не следовало выпивать при младшем брате…
Эваллё выглядел совсем измотанным, и теперь пришел черед Маю чувствовать себя виноватым перед братом, только неясно за что.
За окном сверкнуло, и Маю сразу же переключил внимание на грозу. После сегодняшней духоты она пришлась как нельзя кстати.
Девушка закрыла окно, заглушив грохот с улицы.
– Ты не считаешь, что между тем золотым коконом, что висел над домами несколько дней назад, и голограммой на концерте есть связь? Они были похожи.
Мальчик смотрел через решетку на потемневшее небо – вечер за считанные минуты превратился в ночь. Следующий удар грома был такой силы, что Маю невольно вздрогнул.
Эваллё тёр лоб, точно пытаясь отогнать сон.
– Пойдем домой, – отозвался брат. – Тут пару кварталов. Успеем добежать.
– Ты едва на ногах стоишь.
– Хочешь заночевать на улице под дождем?
Подталкивая Маю к выходу, парень вытащил свою красную кожанку.
– Ты что делаешь? Там дикая жара!
– Иди вперед.
Забросив лямку на плечо, Эваллё пошатнулся. Несмотря на свое желание поскорее добраться до дома, брат бежать был физически не способен.
Мелькнула яркая вспышка в окне лестничного пролета. У Маю резче забилось сердце.
На улице стало ясно, зачем брату его старая кожанка. Набросив её на плечи Маю как дождевик, Эваллё сам нырнул под импровизированное укрытие. Придерживая куртку над их головами, повел мальчика между спешащих людей. Вокруг распространился запах Валькиного дезодоранта.
Проследив глазами за братом, Маю поднял лицо. Сейчас вспомнил, что у Вали родинка прямо на правой мочке уха, как уголек. Когда старший брат был маленьким, его глаза казались просто огромными – вечно распахнутые и очень внимательные, теперь они были направлены словно в глубь себя, едва ли замечая, что творится вокруг. Как у пса-спаниеля, преданно ждущего возвращения хозяина.
По кожаной куртке накрапывало. Маю перехватил правый край кожанки, и Эваллё ничего не оставалось, как опустить освободившуюся руку брату на плечо. Ладонь соскользнула по спине на поясницу и, наконец, на талию, где и оставалась до самого дома.
Гроза всегда воспринималась Маю как вестник скорых перемен, или как слепое напоминание о том, что должно произойти.
========== Глава IV. Аномалия ==========
«И возвратился дух ее; она тот же час встала» (Лук. 8, 55).
Ад преисподний пришел в движение ради тебя,
чтобы встретить тебя при входе твоем;
пробудил для тебя Рефаимов, всех вождей земли;
поднял всех царей языческих с престолов их.
Все они будут говорить тебе:
и ты сделался бессильным, как мы!
и ты стал подобен нам!
В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим,
под тобою подстилается червь, и черви — покров твой (Ис. XIV, 9-11).
На улице хлещет как из ведра. Запах нагретой земли смешивается с ароматом ливня. Это низвержение воды даже дождем-то не назвать. В карманах пусто, есть хочется очень, а ведь ты могла поесть, когда предлагали, но ты легкомысленно отвергла предложение.
А ты очень не хочешь подыхать! В твоем виде даже в магазин войти неловко. И ты понимаешь, если тебя обнаружат здесь – тебе крышка, но ты продолжаешь идти, не представляя, как сможешь здесь выжить, не имея ни гроша за душой, а ведь уже октябрь.
Замечаешь в зеркале на стене здания свое отражение. Отводишь со лба завитки потемневших от влаги волос – неровно состриженные кудрявые локоны прилипли к голове и шее.
Ты думаешь о том человеке, который ехал на мотоцикле. Тебе удалось сбить звезду, ты по-крупному вляпалась, крошка. На нем не было мотоциклетного шлема, заметила, что волосы у него черные. Еще ты видела, как он упал на асфальт, как его протащил мотоцикл, как кувыркалось тело. Эти воспоминания никогда не сотрутся.
Тебе нужно время, ты замираешь, сжимая пальцами лоб. Иногда ты слышишь чьи-то голоса, они звучат хаотично в твоей голове. Воспоминания о прошлом давно стерлись, ты ничего не знаешь о себе прежней, о тех людях, чьи голоса теперь являются тебе.
Прохожие прячутся под зонтами и капюшонами, им нет никакого дела до чужих проблем. Никто даже не смотрит в твою сторону, а если и взглянет, то лишь с жалостью. Жалость – это отвратительное чувство, изобретенное для того, чтобы чувствовать себя великодушным, все понимающим ублюдком! Тошно от всего этого.
Улицы незнакомые, одни рестораны, банки… отели… Фешенебельный район. Такое ощущение, что бродишь по кругу, по одному и тому же кругу, набившему оскомину, с утра до вечера, а дорогу запомнить не можешь, как ни старайся. Без конца одно и то же, только вывески и названия, как заговоренные, сменяют друг друга.
Не знаешь, куда тебе идти. У тебя никого нет. Даже крыши над головой, чтобы переночевать. Верхом глупости было покидать ночлежку, в которой ты провела последние двенадцать месяцев. На что ты собственно рассчитывала? Можешь обратиться к какому-нибудь делегату или нефтянику, молить о поддержке. Но тогда ты станешь обыкновенной попрошайкой. А можешь пойти приживалкой к кому-нибудь из старых знакомых. Только не улыбается тебе снова видеть их рожи, раздавшиеся от неясной тебе торжественности. Ты не можешь себя пересилить. Хотя многим из них хотелось заманить тебя в свои апартаменты, но ты не пожелала ввязываться в эту авантюру. Большинство твоих товарок так и заканчивают, содержанкой в чьем-нибудь роскошном номере или пакгаузе посреди лазурного моря – игрушкой старого извращенца. Перспектива, несомненно, просто прекрасна, но это ведь еще хуже, чем быть попрошайкой. А ты? Ты этого не хочешь. Ты была обаятельна, а больше ты ничего не умеешь. Но что это значит по сравнению с голодом, когда начинаешь осознавать частью себя, что умереть голодной смертью не так сложно, но, главное – мучительно, и ты идешь под проливным дождем и тихонько улыбаешься безрадостным мыслям.