Согласись, сначала ты дурно о нем подумала. Слишком много ты перевидала людей, подобных ему. Решила, какой скользкий тип, глаза холодные, лицо непроницаемое, и держится весь так свысока.
До ключа он тебе даже дотронуться не дал, сам запер дверь на две щеколды и цепочку. У него было такое обеспокоенное лицо, словно ожидал увидеть за собой разгневанную жену… Если бы он собрался тумбочку или шкаф придвигать к двери, ты бы помогла без разговоров.
Мужчина распахнул окно, дав комнате проветриться. Всякий раз, когда Сатин пересекал комнату, ты не могла глаз отвести от его фигуры. Тебе стало интересно, каким представлялся этот мужчина другим людям, всем незрячим и глухим к той тайне, что он скрывал.
Сила просачивалась сквозь кожу, по всей видимости, та служила проводником, даже одежда не являлась для неё преградой, и походила на нектар, вобравший в себя весь аромат и свежесть плода. Наверняка эту силу можно попробовать на вкус. Оставалось только гадать, насколько сочной и сладкой может та оказаться. От Сатина исходил её слабый, экзотический запах, смешанный с запахом тела. Загадка была глубоко внутри, и она искала путь наружу.
Он к тебе равнодушен. Ты можешь судить о настроениях людей по энергетике их тел. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что испытывает к тебе человек. Ты чувствительна к чужим эмоциям, так же, как твоя голая кожа – к летящим из окна брызгам.
– Говорите, что мне делать.
Ты остановилась у окна, зябко обхватив себя за талию. В комнате было темно, только зыбкий в потоках дождя свет гостиничных фонарей разгонял здесь тени. Этого было вполне достаточно, чтобы видеть выражения лиц друг друга.
– Что ты сказала?
– Что вы хотите, чтобы я сделала?
Ты опустила руки. По тому, с каким превосходством он держался, ты могла судить о том, что этот человек любит довлеть над партнером, вплоть до полного подчинения. Но отдельные мелкие детали выдавали в нем избалованного ребенка, которому нравится, когда его опекают, нередко такие люди отличаются жестокостью и эгоцентризмом. Ни то, ни другое не вызывало воодушевления. Тебе захотелось уйти.
Сатин остановился у двери в ванную комнату.
– Постойте… разве вы привели меня в номер не для этого?
Несколько секунд он глядел на тебя в упор, после чего рассмеялся.
– Выходит, я вас неправильно поняла.
Лучше бы тебе прикусить пока язык. Ты присела на диван, мечтая избавиться от промокших чулок. Сдвинула ступни вместе.
– На улице идет дождь и уже поздно. Полагаю, никто из нас не хочет оставаться на улице. Но если хочешь, сними одежду. Так ты можешь простудиться, лучше отойти от окна.
Мужчина зажег настенную лампу у трюмо, где, на гладкой деревянной поверхности, лежал телефонный аппарат.
– У тебя усталый вид, пока можешь отдохнуть здесь. – Сатин положил ключи на стол, поворачиваясь к тебе спиной. – Что ты хочешь заказать? – спросил мужчина и занес руку над телефоном, взглядом из-за плеча окидывая тебя с ног до головы. Всего лишь взгляд, так бестактно тебя изучающий, – словно твердил: «повернись, мне плохо видно».
Долго ли он собирался притворяться добреньким, но его неожиданная щедрость пугала тебя еще больше. Его спокойствие напускное, об этом можно было судить по нервозным движениям, выдававшим человека неуравновешенного и вспыльчивого. Даже прямая осанка казалась скорее напряженной позой собранности перед атакой.
Его внешний вид был безупречен, да и на вопрос, зачем он это делает, Сатин ответил, что у него есть деньги. Ты долго пялилась на его серебряные серьги, камни в них сверкали, как настоящие. Бесплатным этот сыр точно не мог быть.
– Мне не хотелось бы затруднять вас… – что-то ты там промямлила.
Вероятно, он всегда старается выглядеть надменно с незнакомыми людьми, и тебе отчего-то кажется, что в глубине души Сатин очень мягок, но ему приходится защищаться от других людей. Кого такому, как он, опасаться? Это тебе надо сваливать отсюда.
– Называй меня по имени, – попросил он, изучая твое потерянное лицо. – Никаких вы, вам, вас, ладно? Ты ведь проголодалась?
Ты опустила глаза на свой чулок, стараясь не смотреть на благодетеля. Ты не хотела, чтобы тебя поняли превратно. Ты в принципе не любишь лощеных типов, особенно не любишь быть им обязанной.
– Ну, хорошо… – наконец согласилась ты. – Выберите вы.
Вся еда была из местного ресторана.
Ты привыкла вести разговоры под музыку или, вернее, молчать, когда кто-то заполняет паузы своим грубым властным голосом. Возможно, ты ждала подобных действий и от своего молодого благодетеля.
Сатин вышел в ванную и принес оттуда большое банное полотенце и халат – всё это он выложил на диван.
Ты взяла полотенце вызывающе резко и промокнула им мокрые волосы. Ты наследила на ковер, замочила кровать, обшивку дивана, и чувствовала себя не в своей тарелке. Чем больше нервничала, тем больше суетилась, и брызги сыпались во все стороны.
– Не беспокойся, я не зайду.
Он закрыл за собой дверь ванной комнаты, и ты осталась сидеть одна в полутьме, слушая, как барабанит дождь о подоконник. Мысли о сухой одежде и вкусной еде быстро вывели из строя твою осмотрительность. Пускай, ненадолго, но ты смогла ощутить себя в безопасности.
Когда ты переоделась, позвала его. Он вышел, опуская взгляд, в ореоле света, и не остался не замеченным красноватый ушиб на белой коже лба. На голой шее четким был след от удушья. Раз, всего однажды, тебе пережали трахею, после чего ты одно время не могла говорить – хрипела, и ты рефлекторно поежилась, вспомнив об этом эпизоде своей жизни.
Не хотелось лезть с расспросами, но черствость никогда не была чертой твоего характера.
Мужчина не стал переодеваться, но и насквозь вымокшем, как ты, изначально он не был.
– Тебе нравится блестящая одежда и паетки? – Он указал на твои сваленные в кучу, мокрые тряпки. Твои духи почти выветрились, несмотря на все протесты твоей клиентуры, – ты пользовалась мужскими.
– Я должна была выглядеть заметно. Как и у вас, моей работой было привлекать внимание других людей.
Испугалась, дурочка, что он воспримет твои слова агрессивно, а ты лишь хотела сделать комплимент и найти между вами сходство.
– Ты мне виделась в латексе и коже.
– Я ненавижу боль, – чуть резче, чем следовало, брякнула ты, надеясь, что правильно истолковала намек. – Почему вы так сказали? Это из-за цвета моей кожи?
– Цвет твоей кожи не имеет значения. Наша страна свободна от пережитков расовой дискриминации.
– Вы любите сладкое?
– В меру.
– А я терпеть его не могу. Я не люблю, когда меня бьют ногами, это чертовски больно. Мне следует следить за фигурой, иначе меня призовут к порядку, поэтому я полюбила острое и соленое.
– На твою радость я заказал жаркое с перцем. Нелюбовь к сладкому связана с применением физической силы?
– Я не должна была набирать в весе. Всё, чем меня угощали, я тщательно скрывала. Меня обыскивали, вы можете это себе представить?
Сатин сел в кресло в дальнем углу, у окна. Лицо потонуло во мраке, а волосы слились с обивкой кресла.
– Янке?
Сатин снял сначала правую сандалию и отшвырнул к стене, затем левую.
– Почему ты выбрала стриптиз?
– Это лучше чем мыть посуду за гроши. Ты был когда-нибудь посудомойкой?
Мягко зазвучал его смех, в эти чистые звуки хотелось завернуться, как в меховое манто. Хотелось застать выражение его лица в тот момент. Ты его развеселила и тоже улыбнулась, поняв, как глупо прозвучал вопрос.
– Вы жалеете, что оплатили лечение девушке, танцующей у шеста? Вам бы хотелось, чтобы на её месте оказался кто-то другой? С дипломом бакалавра и с более устойчивыми моральными принципами…
Он подался вперед, и лицо немного осветилось. На бледных губах играла улыбка, – у него белые зубы.
– Мои принципы также далеки от идеала. Как бы там ни было, я рад, что ты невредима.
Давно с тобой не говорили так откровенно, а если быть до конца честной, из своего окружения ты не могла довериться никому. Этот мужчина был другим, – он проявлял открытый интерес к твоим словам. Он говорил о тебе, о твоей жизни, даже о твоей одежде – никто никогда не давал тебе и рта раскрыть, не то, что побеседовать по душам!