По исстари заведенному обычаю дочь, уходя, целовала отца в щеку. Сейчас она торопится на поезд.
— Как, папа? — Это о здоровье. И, кинув быстрый взгляд на отца, на газету в его руке, озабоченно: — Ты мне вечером объяснишь?
Дочери можно было ничего не отвечать. Однако на этот полностью не высказанный вопрос вскоре предстояло ответить не только дочери, а и коллегам, аспирантам, студентам. А главное — ответить самому себе.
— Ничего… Не опоздай, Лена.
Дочь поцеловала отца в щеку. Около двери остановилась как бы в нерешительности. Андрей Алексеевич поднял на нее вопросительный взгляд.
Дочь ни о чем не спросила. Она озабоченно посмотрела на комнатный, павловский лимон, росший в дубовой, со многими обручами кадушке, и вышла, громко стуча модными, по мнению отца, нелепыми босоножками.
Катя, сестра, принесла чай и поджаренный с яйцами хлеб. И на нее, как и на дочь, Андрей Алексеевич посмотрел не как обычно, а по-особенному: внимательно, оценивающе, словно сестра и дочь могли помочь ему решить те большие, трудные, запутанные вопросы, которые надо было решить.
Екатерина Алексеевна была в темном, неопределенного, мутного цвета платье. В паутине мелких морщинок, совсем седая… А когда-то гордилась своими пышными каштановыми волосами. Говорит, что поседела за один час, когда в начале войны в Минске под бомбежкой погибли ее муж, машинист паровоза, и дочь, ровесница Лены. Вот уже почти десять лет прошло, как позвонила она в квартиру брата, бездомная, осиротевшая, потерянная. С тех пор и прижилась.
Искоса наблюдая за сестрой, Андрей Алексеевич вызвал в сознании прежнее: пятнадцатилетнюю Катю — черноокую, пышноволосую девчину в червонной плахте, вышитой кофте, с монистами на загорелой полной шее, босую, с хворостиной в руке. Она торопится загнать кабана и поскорее пойти на улицу, где звучат поочередно то саратовская, с колокольцами, гармонь, то украинская бандура.
— Помнишь, Катя, Лукьяновку нашу? Помнишь, как батько Чалого в ночное прогонял — тронет супонью, свистнет; Чалый подойдет к реке, напьется, повертит головой — и в воду. Переплывает Псел, оглянется, заржет, будто хочет сказать: «Вертайся, хозяин, до дому…» Помнишь?
Брови Екатерины Алексеевны приподнялись: «Что это он вдруг?» Она присела на низенький подоконник, задумалась.
— Помню, братику…
И вот на глазах у сестры слезы. Не надо было заводить этот разговор. Немногое осталось в удел сестре, потому и волнуют ее воспоминания о родном крае и трогают до слез.
Екатерина Алексеевна вышла, и Андрей Алексеевич снова взялся за газету. Перечитав статью, он понял: это очень серьезная критика. Похоже, что будет произнесено новое слово в науке о языке.
Ведь недаром в послевоенные годы вышло два или три крупных труда, где учение Марра попросту обходилось и сознательно, чтобы не давать повода для нападок и не вступать преждевременно в полемику, избегались все вопросы, которые ставили в свое время Марр и его последователи. В этих трудах приводились цитаты из Марра по частным проблемам, но цитаты преднамеренно пустые, ни в чем не убеждающие. А между тем Андрей Алексеевич шестнадцать или семнадцать лет говорил на лекциях то, что предписывалось учебниками по языкознанию. Сначала он вроде бы и верил в это, а вернее, просто не давал развиться в себе сомнениям и колебаниям. Он пошел по проторенной дороге, написал даже несколько работ, в которых не выдвигал ничего нового, а просто повторял то, что утверждалось последователями Марра. Потом он почувствовал, что это неправильный, ошибочный, ненаучный путь, но не решился об этом заявить во всеуслышание, считая, что такой поворот примут за беспринципность. А главное — и в этом очень трудно было себе признаться — он просто побоялся идти против авторитетов. Побоялся в первую очередь потому, что у него, кроме обзорных, созданных в духе учения Марра работ, почти ничего не было. Пожелтевшие листы старых работ лежали забытые в ящиках письменного стола. Андрей Алексеевич забросил эти незавершенные исследования о языке малоизвестных памятников XVI века, когда убедился, что последователи Марра начали прижимать всех инакомыслящих.
И с неумолимой, почти математической точностью Андрей Алексеевич осознал: как ученый, он всем был обязан школе Марра и вместе с тем учение Марра — заблуждение, которое нанесло большой вред науке. Во всяком случае, так это ему представилось по первой же опубликованной в «Правде» статье.