Темнело все быстрее и быстрее. Тайга — столетние лиственницы, сосны — наваливалась на ухабистую дорогу, тянула над ней слабо опушенные снегом ветви. Проскакивали по бортам уродливые завалы бурелома. Встречных машин больше не показывалось.
Бояриков зажег фары, вспомнил, что давно не курил, и полез в карман. Потом он засунул всю пачку — в ней было еще штук десять папирос — под притолок кабины и одной рукой привычно чиркнул спичкой.
Плохо, что так мало папирос. До утра никак не хватит. Надо экономить. Вот ведь, даже в лавчонку перед отъездом не успел заскочить. И пожевал только чуть-чуть в столовке. Скорей, скорей!.. Дурак, что поехал. А еще эти изоляторы… Он же сколько раз говорил Хрумилину, что если дадут тросов, то их можно по шесть тонн возить. А не по три с половиной, как он сейчас тащит. И вместо двух рейсов один можно делать, и машину бы меньше качало на ухабах, и ехать с полным грузом быстрее. Так нет, у них, вишь ты, веревок на это не отпускают. Хорош начальник — веревку достать не может… Но почему он-то согласился ехать? А черт его знает почему… Портянки надо бы перемотать. Совсем сбилась портянка в правой унте. За следующим спуском остановиться придется.
— Ну, давай, давай, — сказал Бояриков своему МАЗу, — давай работай, старик. Крути лапами, животное. — Бояриков сказал это вслух и похлопал ладонью рядом с собою по сиденью. В длинных рейсах на Колымской трассе он привык так разговаривать с машинами.
Тайга вдруг расступилась, и на огромной поляне забелели в густых фиолетовых сумерках легкие стволы спящих берез. Березы стремительно пронеслись назад, и начался спуск в распадок. До середины спуска Бояриков притормаживал, слушал, не трепыхаются ли в кузове изоляторы, потом отпустил тормоз и газанул, чтобы набрать скорость и выскочить на противоположную сторону распадка. Там он остановил машину, чтобы перемотать портянки.
— Портяночки вы мои, портяночки, — приговаривал Бояриков, разглаживая сморщившиеся, взопревшие тряпки. Он уважал их. Они честно служили ему уже давно — из сукна солдатской шинели, плотные, теплые. Привычка делать портянки из шинельного сукна осталась у него с фронта. Самый хороший материал.
То ли возня с портянками, то ли боль в спине, в том месте, через которое когда-то прошла пуля, но что-то вызвало у него воспоминание о военных годах, о башнере с их «тридцатьчетверки».
Бояриков тронул машину, но воспоминания все не уходили.
…Очень хороший хлопец был тот башнер. Сипухин у него была фамилия. Веселый парень и молоко очень любил пить. Где только ни остановятся их танки, башнер немедленно за молоком бежит. А пока молоко достает, попутно успеет и девочку какую-нибудь приворожить. Большой спец он был по этой части. И занятные истории знал. Все больше про Север, про Заполярье. О Северном полюсе мечтал.
Перед тем боем они в дубовой роще передых делали. Интересное дерево дуб. Если с ним рядом плодовые деревья посадить, то цвести они будут пышно, а плодов не дадут — это уж закон… Стояли они тогда в дубовой роще, сплошь побитой снарядами. Верхушки деревьев были расщеплены, но кое-где еще держались. Медленно вяли на них листья. Танки стояли укрытые ветвями. Ветви с дубов были срезаны снарядными осколками.
Ночь личному составу дали отдохнуть. Не то, что ему сегодня… Бояриков от раздражения засопел носом и чертыхнулся. Спать хочется. И дорога чем дальше, тем хуже и хуже будет…
Да, а башнер в ту ночь, конечно, пропадал где-то в ближнем селе — у хохлушек молоко пил. Утром пришел, когда все давно уже вкалывать начали — приводить в порядок машины, готовить их к бою. Пришел, влез на башню.
— Вот пылюка, — сказал тогда башнер, проведя рукой по пыльной броне. — Вот пылюка! И чего ты, Бояриков, такой-сякой, не можешь за машиной смотреть как следует? Стыдно мне за тебя, водителя. Ни номера, ни звезд на танке не видать. — И зубы скалит. Хорошие у него зубы были, белые-белые.