Нет, не «кажется».
Он её ощущает.
Но никогда, ни за что на свете он не покажет ей этого.
Ни за что.
Он лишь крепко обнимает её, потрясённый её внезапным откровением — так же, как несколько месяцев назад был потрясён вырвавшимся у неё «Давид… боже… я люблю тебя».
Сейчас он уверен, что это звучало именно так.
— То есть, ты одобряешь? — уточняет он, и она снова кивает.
— Да, — тихо произносит она. — Да.
— Я провожу тебя до работы, — говорит он. — Всё равно у меня сегодня больше уроков нет.
Она тут же соглашается.
Совершенно не споря.
Она продолжает крепко держать его руку.
Тоже как тогда.
Hela. Ken ikh dikh zen haynt?[2]
Давид сам не понимает, зачем он сейчас пишет на идиш.
Он пишет так, потому что так…
…потому что так надо.
Другого объяснения он не находит.
Менее чем через минуту в чат прилетает:
Shlum. Epes iz geshen?[3]
Es iz a fal.[4]
Отец набирает ответ — Давид видит это в окне переписки.
Примерно через минуту в ответ прилетает:
Буду дома после семи. Приезжай, буду рад увидеться.
Он отвечает по-русски, и Давид понимает, почему.
Самуилу Рейхману нереально навязать свои правила игры.
Говори он, Давид, хоть по-японски — отец будет отвечать ему на том языке, на котором сейчас хочет.
Mskhim[5], — отвечает Давид на идиш.
И к своему глубочайшему сожалению понимает, что не без злости.
Не без злости.
— Вижу, ты жаждешь отморозить себе мозги, — кивком головы Самуил Соломонович указывает Давиду на его непокрытую голову.
Тот тут же хмыкает:
— Пап, мне скоро сорок пять.
— Вот именно. А ума на пятнадцать, — отец складывает руки на груди. — По крайней мере, по моим наблюдениям, с того момента, как тебе было пятнадцать или около того, ничего особо не изменилось. Ну проходи, чего стоишь.
Давид качает головой с лёгкой усмешкой:
— Хотел уж было развернуться да уйти. Ну, раз я такой недоразвитый, по твоему мнению, какой уж со мной может быть разговор, — он проходит наконец в комнату, подходит к окну и какое-то время смотрит в него, а затем снова поворачивается к отцу. — Извини, что так нагрянул, но…
— Не стоит, — отец тут же меняет гнев на милость. Подобное у него происходит почти всегда внезапно — так, словно внутри него кто-то нажал на кнопку, переключающую режим. — Не стоит извиняться. Это и твой дом тоже, я всегда тебе об этом говорил.
Давид окидывает отца взглядом. Даже дома, после долгого рабочего дня и несмотря на свои почти семьдесят, тот выглядит холёно. На нём мужской домашний велюровый костюм тёмно-синего цвета. Борода аккуратно подстрижена, ногти явно обработаны в маникюрном салоне. Давиду вдруг приходит в голову, что, узнай он о том, что в отца влюбилась какая-нибудь молодая особа, он, должно быть, не удивился бы.
Из коридора в комнату вальяжно вваливается огромный полосатый кот, которого Самуил Соломонович в своё время забрал из приюта. По его словам, в тот день он шёл по своим делам мимо приюта для животных и внезапно решил, что ему нужно завести кота. Так в его доме появился Оскар — кот, который явно был не промах и, едва завидев солидного и явно обеспеченного пожилого мужчину, немедленно принялся ходить за ним по пятам, изображая огромную любовь и собачью преданность. Самуилу Соломоновичу ничего не оставалось, кроме как забрать настырного кота домой. Как ни крути, тот сам его выбрал.
— Привет, Оскар, — говорит Давид. Кот тут же строит гримасу и усаживается у ног хозяина. Давид переводит дыхание и наконец произносит: — Я хочу поговорить с тобой о матери.
— О какой матери? — отец явно выпаливает это, не думая. Такое происходит с ним крайне редко и чётко указывает на то, что отец начинает волноваться.
Давид смотрит ему в глаза:
— О своей матери, папа.
Отец скрещивает руки на груди. Губы его тут же превращаются в жёсткую суровую складку.
— Ты знаешь, что эта тема закрыта.
— Меня это не устраивает.
Отец усаживается в кресло, не сводя с Давида чёткого, внимательного и откровенно сердитого взгляда. Кот Оскар тут же запрыгивает ему на колени.
Кажется, он тоже сверлит Давида своими большими жёлтыми недовольными глазами.
— Я не собираюсь это обсуждать, — резко произносит отец. — Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Я не знаю, какая вожжа попала тебе под хвост в твои почти сорок пять, как ты недавно сам заметил, но эту тему я продолжать не стану.
— Зато я стану.
— Вот так, значит, — отец кладёт руки на подлокотники кресла. Оскар тут же будто повторяет этот жест, раскладывая лапы на коленях хозяина. — Тогда, быть может, ты объяснишь, с чего вдруг именно сейчас ты решил завести этот разговор?