Давид усмехается.
— Я не твои клиенты из нотариальной конторы, — говорит он. — И не друзья из еврейской диаспоры, которые все дружно преклоняются перед твоим недюжинным умом — ведь он, как известно, покруче, чем у любого ребе. Не пытайся меня продавить, папа.
Отец продолжает спокойно смотреть на него, но Давид видит, как нервно он сжимает пальцы, и отчего-то это вызывает у него отвратительное, мерзкое и какое-то тошнотворное злорадство.
— Не будь ты моим сыном, я бы вышвырнул тебя за дверь, — чеканя каждое слово, отвечает он. — И, уверяю, тебе не помогли бы твои накачанные гигантские бицепсы. Но ты мой единственный ребёнок, которого я очень люблю. И я прощаю тебе твои оскорбления.
— Мне не нужны твои прощения. Ответь на мои вопросы, и я уйду.
— Зачем тебе это? Зачем тебе это сейчас?
Давид горько усмехается.
— Время разбрасывать камни, и время собрать камни, — тихо произносит он. — Вот… решил собрать наконец-то, — он вскидывает голову, глядя на отца сверху вниз. — Но без тебя, к сожалению, не получается. Ты единственный, кто знает, где эти камни запрятаны.
Самуил Соломонович театрально вздыхает.
— Говорят, у некоторых мужчин случается гормональный сбой во время беременности жены, — невозмутимо отвечает он, и внутри у Давида начинает всё закипать. — Вероятно, с тобой произошло нечто подобное. Странный феномен, но тем не менее.
Давид качает головой.
— За что ты так ненавидишь меня? — спрашивает он.
— Я? Кажется, это ты ненавидишь меня. Я спокойно переносил все твои выходки. Все до единой. С твоего самого раннего детства. Ты отвергал меня. Всегда. Всем своим видом ты давал понять, что я тебе не нужен. Что я для тебя никто, — отец поднимается с кресла. Оскар спрыгивает и усаживается у его ног. Теперь они вдвоём выглядят похожими на скульптуру. — Ты отвергал меня и при этом постоянно — постоянно! — едва ли не боготворил этого чёртова Авраама!
— Не смей так о нём говорить!
Давид выкрикивает это так громко, что в следующее мгновение ему кажется, что хрустальные висюльки на люстре дружно звякнули от его вопля.
— А ты не смей орать, — негромко, но властно произносит отец. На висках его выступает испарина. — В моём доме.
— Вроде бы это и мой дом тоже. Не так ли, папа?
Отец переводит дыхание, затем, уже почти спокойно договаривает:
— Что твоей любви — как, впрочем, и уважения — мне не видать, как собственных ушей, — это я давно уже понял, Давид, — он смотрит ему в глаза. — Так и быть. Задавай свои вопросы.
Давид возвращает взгляд:
— Почему она сошла с ума? Что случилось?
Отец усмехается. Не зло, скорее нервно.
— Она сошла с ума, потому что у неё была шизофрения. Я думал, тебе это хорошо известно, — он делает паузу, после чего добавляет: — Твой обожаемый дед этот диагноз подтвердил. Вроде бы об этом тебе известно тоже.
— Что спровоцировало приступы? Они не могли начаться сами по себе, — Давид подходит к отцу вплотную и касается его плеча; к его удивлению отец не отступает и не отстраняется. — Что это было? Почему это началось? Эти голоса в голове, эта жгучая ненависть ко мне? Откуда вот это взялось — вот что я пытаюсь понять! Она же не всегда относилась ко мне так! До того как начались эти приступы, она меня любила! Она называла меня…
— …«мой маленький царь Давид», — отец заканчивает фразу за него и отворачивается. — Ты думал, я забыл? — он вздыхает. Кот Оскар немедленно вздыхает тоже. — Что спровоцировало приступы, этого я тебе не скажу. Я не врач. Да, у нас были конфликты, и я хотел развестись, если ты об этом. Можешь теперь повесить на меня вину за её сумасшествие и успокоиться наконец.
Давид качает головой:
— Я не хочу вешать на тебя вину. Я хочу разобраться. Ты… хотел развестись… почему?
Отец резко поворачивается к нему:
— Я постоянно её не устраивал, хотя она сама меня выбрала. Никто нас не знакомил и не представлял друг другу. Сама выбрала, сама согласилась переехать в Одессу, — он усмехается. — Потом началось. В Одессе ей всё было мерзко. Она так и говорила. Всё не нравилось, всё раздражало. В школе, куда она устроилась на работу, были не такие учителя и не такие дети. Не такие, как в Ленинграде. В магазинах были не такие продавцы, в соседних квартирах жили не такие соседи. Потом родился ты, и она на какое-то время успокоилась. Начала возиться с тобой. Имя тебе сама выбрала, я в это не вмешивался. Я был искренне рад. Я думал, мол, вот теперь Рахель наконец-то будет счастлива, а если будет счастлива она, то и мне будет хорошо. И мне, и нашему сыну. Маленькому царю Давиду. Но потом всё началось снова. Авраам… твой дед постоянно звал нас в Ленинград. Я не хотел. Дело было не только в том, что я не хотел уезжать из Одессы. И не в том, что не хотел переезжать в именно Ленинград. Дело было в том, что я постоянно слушал вот это — «папа то, папа сё». «Папа, папа, папа», — он морщится, словно от боли. — Один раз я даже в сердцах высказал ей, что с такой ненормальной привязанностью к отцу не стоило вообще выходить замуж. Она влепила мне пощёчину, — отец смотрит в расширившиеся от удивления глаза Давида и с усмешкой добавляет: — Да-да, она ещё и дралась. Я изначально ничего не имел против Авраама, но твоя мать так усиленно совала его мне в лицо и приводила в пример, что я поневоле начал испытывать неприязнь, — он качает головой. — А потом стал подрастать ты, и история повторилась. Забавно порой складывается жизнь. Ты Вайсман. Ты его выбрал. Как всю жизнь выбирала и она.