Давид отпускается на кресло, в котором до этого сидел отец.
— Почему ты не развёлся, если вы жили так плохо? — тихо произносит он. — Из-за меня?
— Тебе станет легче, если я скажу, что да?
— Нет. Не станет.
— Тогда считай, что не из-за тебя, — отец отмахивается. — Обвини Тору, иудаизм, раввинов, синагогу. Еврейские традиции, которые тебе так ненавистны. Найди виноватых сам.
— Так, значит, поэтому ты вычеркнул её из своей жизни после её смерти? Как будто её и не было?
Отец смотрит на него странным взглядом — как будто на умалишённого. А затем вдруг начинает смяться. Смеяться жутким, почти истерическим смехом, от которого холодеет кровь.
— Глупый, — сквозь смех произносит он, — какой же ты всё-таки глупый! Глупый маленький мальчик! Глупый маленький почти сорокапятилетний мальчик! — отсмеявшись, он смотрит наконец на Давида. — Ты ведь регулярно бываешь на кладбище, я знаю об этом. Всё к дедушке своему ненаглядному катаешься. Ты никогда не обращал внимания на то, что на её могиле всегда убрано? Кто, по-твоему, это делает? Пророк Моше? Или, прости Господи, царь Давид?
Давид хочет было что-то сказать, но отец жестом останавливает его.
— Я всегда буду для тебя плохим, — говорит он. — И всегда буду виноват. Я уже смирился, знаешь. Тора учит смирению. Если бы ты её внимательно читал, а не только критиковал и высмеивал, тебе бы легче жилось на этом свете. Так что можешь теперь обвинять меня и в этом тоже. В её болезни, сумасшествии и смерти. Во всём только один лишь я виноват. Твой святой дед, как обычно, не при чём. После того как её в последний раз выписали, он был совершенно уверен, что она в норме. В норме — насколько вообще эти слова возможно применить к душевнобольному человеку, — он выразительно смотрит на Давида. — Авраам уверял меня, что приступ миновал. Не хочешь отнести свои претензии ещё и ему, на кладбище? Его могилу, к слову, я тоже всегда привожу в порядок. Я никого не игнорирую. Я не ты.
Давид встаёт с кресла.
Его трясёт.
— Я пойду, папа, — говорит он.
Отец поднимает глаза. Кажется, в них стоят слёзы.
— Дверь захлопни, — ровным и спокойным голосом отвечает он. — Я так понимаю, в шаббат мне твоего звонка не ждать.
Последняя фраза — не вопрос.
Это — утверждение.
И Давид не хочет на него отвечать.
В груди колет, и страшно сушит в горле, но сейчас он скорее умрёт, чем попросит у отца воды.
Он выходит из квартиры и захлопывает за собой дверь.
Как ему и было велено.
Какое-то время он стоит, прислонившись спиной к холодной стене и отчаянно силясь унять эту мерзкую колющую боль в груди, а затем, восстановив дыхание, быстро сбегает вниз по ступенькам.
Так быстро, будто за ним гонятся.
Невзирая на боль.
Лифты Давид терпеть не может.
На улице идёт мелкий снег с дождём.
Маленькая собака в ярко-голубой попоне увлечённо носится за снежинками, а её замёрзшая и уставшая хозяйка в тёмно-зелёной куртке с капюшоном явно жаждет загнать её домой и тонким голосом вопит на весь двор: «Молли, ко мне!»
Давид не может пока решить, будет ли лучше сейчас поехать на метро или же вызвать такси. Пока что он просто хочет убраться от дома отца подальше.
Он отходит от парадной — так, будто сейчас её двери распахнутся и она затянет его обратно, как в фильме ужасов, и идёт прочь со двора.
В спину ему несётся писклявое «Молли, ко мне!»
Молли радостно лает в ответ.
У неё явно прекрасное настроение.
[1]Знаменитая фраза Арагорна из фильма Питера Джексона «Властелин колец».