— Да. И теперь считаю себя обязанным разобраться в том, что здесь происходит, — твердым тоном сказал я. — Именно этого хочет от меня королева.
Мой помощник покачал головой:
— Ты обязан, королева хочет… А мне надо домой!
Я возвратился в свою комнату. На моей постели лежала книга. «Токсофил», Роджера Эшема. Я лег и открыл ее. Повествование начиналось с цветастого посвящения королю и «его наичестнейшему и победоноснейшему путешествию во Францию». Победоноснейшему, подумал я. Тогда почему мы все ждем вторжения французов? И наичестнейшему… Мне невольно вспомнился рассказ Ликона о войне с женщинами и детьми в Шотландии. Я принялся листать текст. Первую часть его образовывал диалог, в котором Токсофил — явно сам Эшем — расписывал достоинства стрельбы из лука внимательному ученику. Стрельба, как упражнение для всех частей тела, противопоставлялась риску и опасности азартных игр. Эшем превозносил войну: «Сильное оружие есть инструмент, которым Господь низлагает сторону, ниспроверженную Им».
Я мысленно вернулся к своему детству. Всего раз в жизни попытался я натянуть лук. Это было на нашем деревенском стрельбище, куда отец привел меня в десять лет с маленьким, купленным специально для меня луком. Мое увечье означало, что я не смог принять нужную позу, и пущенная мной стрела упала на землю. Деревенские мальчишки смеялись, а я убежал домой в слезах. Позже отец с разочарованием в голосе сказал мне то, что я уже понял сам: искусство это не для меня, и второй попытки можно не совершать.
Я снова взял книгу в руки, обратившись уже ко второй части, в которой диалог сменился описанием деталей и подробностей стрелкового дела: какую одежду носить при стрельбе, как стоять, какими луками и стрелами пользоваться — в самом подробном и детальном изложении.
Отложив книгу, я остановился у открытого окна, разглядывая лужайку. Что же здесь творится? Возможно, Хоббей действительно снимает сливки, давая разрешение на порубку деревьев на землях Хью, однако здесь точно происходило еще что-то другое. И все же Кертис обладал полной свободой. По долгому опыту я знал, что в семьях один из членов иногда становится для всех остальных подобием козла отпущения, но судя по тому, что я видел, здесь эта роль принадлежала не Хью, а Абигайль. Так чего же она так боялась?
К собственному удивлению, спал я отлично. Слуга, как я и просил, разбудил меня в семь утра. Запас хорошей погоды на тот день явно иссяк: небо за окном застилала низкая облачная пелена. Я вновь облачился в сержантскую мантию. Крест Эммы оставался на моей шее — надо бы отдать его Хью. Я вспомнил, что, по словам Эйвери, он носит на шее эту самую отвратительную кость.
Послышался стук в мою дверь, и в комнату заглянул Дирик. Он также облачился в мантию и пригладил свои медные волосы водой.
— Фальстоу говорит, что до конца дня будет гроза. Быть может, вы отложите свою поездку по лесам? — спросил он меня.
— Нет, — ответил я коротко. — Я поеду сегодня.
Коллега пожал плечами:
— Как вам угодно. Я пришел, чтобы сообщить о том, что мистрис Хоббей сегодня лучше и она желает дать показания. В том, конечно, случае, если, заслушав Хью, вы уже не решили окончить эту чушь.
— Нет, не решил, — ответил я. — Можете ли вы попросить Фальстоу послать кого-нибудь за Бараком?
Что-то буркнув под нос, Винсент удалился.
Мы снова собрались в кабинете Николаса. Абигайль уже ждала нас там, сидя под портретом аббатисы Вервельской. Она позаботилась о своей внешности: перевязала волосы, напудрила лицо. Ламкин сидел у нее на коленях на небольшом коврике.
— Надеюсь, что сегодня вам лучше, мистрис Хоббей, — начал я.
— Лучше, чем было. — Она бросила нервный взгляд в сторону Барака и Фиверйира, замерших с перьями на изготовку.
— Тогда приступим, — сказал я. — Хотелось бы знать, мадам, что вы подумали, услышав от мужа о том, что он намеревается приобрести опеку над Хью и Эммой.
Дама посмотрела мне в глаза:
— Я была рада этому, так как не могла больше иметь детей. И я была счастлива видеть Хью и Эмму у себя в доме. Мне всегда хотелось иметь дочь. — Она глубоко вздохнула. — Но дети не подпускали меня к себе. Они потеряли родителей. Но разве мало детей переживают такую утрату в раннем возрасте?
Взгляд ее как бы требовал сочувствия.
— Увы, подобное случается, — согласился я. — Насколько я понимаю, преподобный Бротон, викарий Кертисов, возражал против вашей опеки. Вы поругались с ним.
Абигайль надменным движением задрала подбородок: