Я распрямился:
— Приддис?
Глаза моего собеседника сузились:
— Вы его знаете?
— Только по имени. Он представляет в Хэмпшире Сиротский суд.
— Тогда он был в Сассексе одним из коронеров.
— А мистрис Феттиплейс не рассказывала, как случилось, что не сумели спастись ни ее отец, ни ваш друг?
— Одежда Питера вспыхнула, и каким-то образом огонь перескочил на одежду мастера Вильяма… Так она сказала, и ее свидетельство было единственным. Плавильня погибла, и от бедного Питера или мастера Феттиплейса не осталось ничего, кроме обгорелых костей. А вы точно не знакомы с Квинтином Приддисом?
Теперь в глазах Харриданса появилась тревога.
— Никогда не встречался с ним, — заверил я его.
— Мне пора идти, — вдруг заявил старик. — Жена уже ждет меня. Долго ли вы пробудете в Рольфсвуде?
— Завтра утром уезжаю.
Уилф посмотрел на меня с облегчением:
— Тогда счастливого пути. И спасибо за пиво. Пойдем, Цезарь!
Мой новый знакомый поднялся, и собака последовала за ним. Вдруг он остановился, повернулся ко мне и произнес:
— Поговорите с преподобным Секфордом. Здесь многие считают, что тогда кое-что осталось сокрытым. Но больше я вам ничего не скажу.
С этими словами он поспешно вышел.
Глава 22
Я неторопливо поднимался по склону холма к церкви. Ощущая дорожную грязь на теле, ступая усталыми ногами, чувствуя боль в спине, я мечтал об одном только отдыхе. Однако времени у меня было немного. Я задумался над словами старого Уилфа. Он, очевидно, сомневался в официальной версии происшедшего в плавильне — но явным образом ничего не знал об изнасиловании Эллен. Я вновь вспомнил ее слова о том страшном дне, когда она потеряла контроль над своим умом: «Они были такими сильными! Я не могла шевельнуться!»
Церковка, приземистое норманнское строение, была невелика. Внутри ее не обнаруживалось особых изменений по сравнению с прежними, папистскими днями: статуи святых оставались на своих местах, перед алтарем горели свечи. Преподобный Бротон не одобрил бы этого, подумал я. Пожилая женщина вынимала огарки и ставила новые свечи. Я подошел к ней:
— Мне нужен преподобный Джон Секфорд.
— Он в своем доме, сэр, это рядом.
Я направился к соседнему дому — жалкой хижине, облезлые стены которой были сделаны из плетня с глиняной обмазкой. Однако Секфорд был здесь постоянным священником, подчинявшимся викарию, который, быть может, руководил несколькими приходами. Я чувствовал вину оттого, что мне придется обмануть Секфорда, как только что Уилфа. Однако я не намеревался рассказывать о местонахождении Эллен кому бы то ни было.
Я постучал в дверь. Прошаркали чьи-то ноги, и дверь мне открыл невысокий человек на шестом десятке лет, облаченный в давно не стиранную сутану. Он оказался чрезвычайно толстым: ширина его тела едва ли не равнялась росту. Круглые щеки этого человека покрывала серая щетина. Он посмотрел на меня слезящимися глазами.
— Преподобный Секфорд? — спросил я.
— Да, — кротко ответил старик.
— Мне хотелось бы поговорить с вами. О той доброте, с которой много лет назад вы отнеслись к женщине по имени Эллен Феттиплейс. Уилф Харриданс посоветовал мне обратиться к вам.
Внимательно изучив мою внешность, священник кивнул:
— Входите, сэр.
Я последовал за ним в неопрятную гостиную. Хозяин дома предложил мне сесть на деревянную скамью, покрытую пыльной тканью. Заняв кресло напротив, крякнувшее под его тяжестью, он с любопытством уставился на меня:
— Полагаю, что вы только что с дороги, сэр.
— Да. Приношу извинения за свою пропыленную внешность.
Набрав воздуха в грудь, я повторил ту же самую историю, которой попотчевал Уилфа о своем друге, разыскивающем родственников по фамилии Феттиплейс. Джон Секфорд слушал меня внимательно, хотя взгляд его время от времени обращался к открытому окну за моей спиной и к пузатому кувшину на буфете, который украшала почерневшая серебряная тарелка. Когда я договорил, он посмотрел на меня с глубокой печалью.
— Простите меня, — проговорил священник негромко, — но надеюсь, что ваш клиент интересуется ими не из праздного любопытства. История Эллен печальна и даже ужасна.
— Мой… мой друг… не сомневаюсь, что он мог бы помочь ей, если бы получил такую возможность.
— Если она еще жива. — Мой собеседник на некоторое время умолк, собираясь с мыслями. — Вильям Феттиплейс, отец Эллен, был добрым человеком. Он получал небольшой доход со своей плавильни, но не скаредничал, жертвовал деньги церкви и беднякам. Его жена Элизабет умерла молодой. Так что в дочери он души не чаял и, быть может, слишком избаловал ее, так что выросла она девушкой норовистой, но доброй и щедрой. Она любила мою церковь и часто приносила цветы к алтарю, а иногда и мне, дабы украсить сию скромную обитель.