Какое-то мгновение Хоббей молчал, а потом проговорил, не поднимая головы, неторопливо и четко выговаривая слова:
— Моя жена стала бояться всех и каждого, мастер Шардлейк. Я уже говорил вам, что она была не совсем в себе. Ей начало уже казаться, что никто и ничто не сулит нам безопасности.
Взяв в руки песочные часы, он посмотрел на сыплющуюся струйку песка, после чего перевел взгляд на меня и со странным выражением на узком лице неторопливо добавил:
— Вся моя жизнь, все, что я пытался построить, все, что я любил… все убегает, подобно струйке песка в этой склянке. Верите ли вы в судьбу, мастер Шардлейк, в неотвратимую Немезиду?
— Нет, сэр. Я не знаю, каким образом Бог наводит порядок в мире, но думаю, что не таким.
— Все началось с вашего появления здесь. — Голос Николаса оставался тихим, и его интонация странным образом была полна мягкого любопытства. — Это несчастное дело… Едва ли у Дэвида случился бы приступ, если бы не оно. Вы подбиваете моих арендаторов к возмущению: не отрицайте, у меня в деревне свои соглядатаи. A теперь еще погибла моя жена. Так что хотелось бы понять: не вы ли моя Немезида?
— Я не хочу быть чьей-либо Немезидой, мастер Хоббей.
— Не хотите? Не знаю, — продолжил хозяин все тем же спокойным голосом, однако теперь он смотрел на меня столь же резким и вопрошающим взором, как бывало всегда. — Впрочем, быть может, я ошибаюсь, наверное, все началось с Майкла Кафхилла, с…
Гримаса боли исказила его лицо, и он как бы вернулся в себя.
— Нам не следовало бы говорить на подобные темы без Винсента, — проговорил Хоббей вновь ставшим официальным тоном. — До встречи через два дня, мастер Шардлейк.
И он кивнул в знак окончания разговора.
Мы с Бараком выехали в Рольфсвуд ранним утром следующего дня. Я вполне мог бы обойтись без очередной поездки верхом: после охоты у меня ныла перевязанная рука и болела спина. Опять сделалось пасмурно, небо завесили серые облака…
По пути мы особо не разговаривали. Сказанные вчера старшим Хоббеем слова вывели меня из равновесия. Я пытался убедить себя в том, что всего лишь поддерживал Эттиса в его борьбе против злоупотреблений землевладельца и что припадок мог случиться с Дэвидом в любой момент, а больше всего в том, что никому не известно, кто и по какой причине убил Абигайль. Однако мне было вполне понятно, почему Николас вправе видеть во мне свою Немезиду.
Накануне вечером я написал Уорнеру, сообщив ему о происшедшем. Я также известил его о предложении Дирика, касающемся издержек. После этого я сочинил послание Гаю, где сказал, что мы пока еще не возвращаемся домой. Наконец, я сходил к конюшне, чтобы забрать написанное Бараком письмо Тамасин: нам следовало оставить все эти послания в Кошэме для почтового гонца. По пути я миновал комнату Дэвида, откуда доносились глубокие душераздирающие рыдания и негромкий успокаивающий голос Фальстоу.
Возвращаясь в дом, я заметил поодаль Хью, сидевшего на обвалившейся стене старого сестринского кладбища. Я подошел к нему. Длинное лицо юноши наполняла печаль, уголки его рта были опущены. Он посмотрел на меня полными жуткой усталости глазами.
— Примите мои соболезнования, — проговорил я негромко.
Кертис чуть склонил голову. Меркнувший свет скрывал от взгляда оспины, и в юношеской красоте этого парня угадывалось нечто еще более ранимое.
— Благодарю вас, — проговорил он, — но вы должны знать, что я не скорблю по мистрис Хоббей. По чести говоря, надо бы, но не скорблю.
— Сегодня утром вы положили ей на колени цветок.
— Да. Тогда мне было жаль ее.
— Когда мы застали вас около тела, вы говорили… — Я посмотрел ему в глаза. — Нечто вроде: «Ты это заслужила».
Недолго помолчав, мой собеседник произнес:
— Помилуй меня, Боже, я действительно мог это сказать.
Сказав это, он стал смотреть вперед перед собой.
— А почему? — не отставал я от него.
Он снова заговорил — очень аккуратно:
— Когда мы познакомились, я подумал, что она намеревается в меру своих возможностей заменить мать мне и в особенности моей сестре. Однако потом оказалось, что и для нее, и для мастера Хоббея… — голос молодого человека осекся, — важнее деньги. Они хотели пользоваться нашими землями, они хотели выдать Эмму замуж за Дэвида, как я уже говорил вам. Увидев ее убитой, я пожалел ее, но и рассердился. Да, я так и сказал.
— А вам уже приводилось видеть мертвецов?
— Да. Мою мать и отца. Мне не позволили попрощаться с сестрой — лицо ее было обезображено оспой. Мне до сих пор жаль. — Кертис посмотрел на меня. — А вы передадите коронеру мои слова?