Выбрать главу

— Боже мой, возможно, в этом письме говорилось о намерении короля жениться на Анне Болейн! — воскликнул я. — Если Екатерина Арагонская узнала из него о намерениях короля, это могло бы объяснить ее возражения против развода. Мадам, если король узнает о лжи вашего сына, последствия для него могут оказаться печальными даже сейчас!

Пожилая женщина всплеснула руками:

— Пусть лучше станет известна беспечность моего сына, чем его обвинят в убийстве! Я думала об этом всю ночь, мастер Шардлейк. И приняла решение.

Она смотрела на меня, дожидаясь ответа. Теперь я мог понять ее нежелание сперва выкладывать эту историю Батрессу.

— Итак, ваш сын не видел Эллен? — уточнил я.

— Нет. Он провел ночь у нас, а утром встал очень рано и поскакал назад в Петуорт. Известие о пожаре тогда еще не дошло до нас. Королю Филип сказал, что потерял письмо по дороге. Его, конечно, прогнали со службы. И тут гонец привез ему известие о пожаре в плавильне. Сын немедленно вернулся домой и поспешил увидеться с Эллен, но она не захотела его видеть. Мы с мужем молили его оставить эту девушку в покое, но он настаивал на своем до тех пор, пока ее не увезли.

Я посмотрел на собеседницу. Впервые она опустила глаза. «Да, это ты в компании с Приддисом устроила, чтобы Эллен поместили в Бедлам», — понял я.

Мистрис Уэст продолжила:

— Потом Филип ушел на море, стал служить на военных кораблях его величества. Для него это было делом чести, он чувствовал себя изменником, предавшим короля. С тех пор он не возвращался с моря. И я не сомневаюсь в том, что король учтет его честную службу даже в том случае, если история с письмом всплывет теперь заново.

Я поднял на нее глаза. Учитывая все, что было мне известно о характере короля, в подобном исходе нетрудно было усомниться.

— После смерти моего мужа Филип оставил управление поместьем в моих руках. Он словно бы все еще наказывает себя за утрату этого письма по прошествии почти двадцати лет. — Беатрис вновь взглянула на меня с печальной улыбкой. — Такова моя повесть, мастер Шардлейк. Итак, вы видите, что мой сын ничего не знал о пожаре и обо всех этих смертях.

Я сложил руки ладонями перед собой. Бесспорно, исчезновение письма именно в ночь пожара являлось, по меньшей мере, случайностью. Несомненно и то, что мистрис Уэст всецело верила истории, рассказанной ей сыном, a надменность и эгоцентризм позволяли ей думать, что и все остальные равным образом поверят его рассказу. Однако факт существования письма, да и самого друга, известен был лишь со слов Филипа. Я вспомнил встречу с ним в Портсмуте… Он показался мне человеком, измученным совестью, но в чем упрекала его совесть — в утраченном письме или в чем-то куда более мрачном? A если его друг и существовал на самом деле, кем мне следует считать его: гарантом алиби Уэста или его сообщником?

— А сын ваш когда-либо говорил о том, что сталось с этим его другом… с адвокатом? — спросил я. — Если он поддерживал Екатерину Арагонскую, то помогал проигрывавшей стороне.

Пожилая дама пожала плечами:

— Не знаю, что с ним было дальше. Надо думать, что он изменил своей партии, перешел на другую сторону после падения королевы Екатерины. Как и многие.

— Верно.

Женщина глубоко вздохнула:

— Как, по-вашему, если теперь рассказать эту историю, она поможет моему сыну?

Я посмотрел на нее:

— По правде говоря, мадам, я не могу ничего утверждать.

— Я попрошу у вас еще кое-что, — проговорила она. — Пожалуйста, не пересказывайте мастеру Батрессу ничего из того, что я только что открыла вам, еще какое-то время. Дайте Филипу… дайте моему сыну возможность оправдать себя в военном походе, в уже неизбежном сражении.

Я подумал, что если на время забыть про ее рассказ, особого вреда не случится. Кроме того, я получу время на продолжение собственного расследования.

— Очень хорошо. Обещаю пока молчать, — ответил я.

Теперь тон Беатрис полностью преобразился и сделался почти что умоляющим:

— Благодарю вас. Вы — вдумчивый человек, нейтрально настроенный. И, быть может…

— Что — быть может, мистрис Уэст?

— Быть может, найдется какой-то способ, какой-то приватный способ разрешить этот вопрос без публичного шельмования Филипа.