Для надежности мы попросили хозяина гостиницы разбудить нас в семь утра, однако этот несчастный забыл об обещании и заявился к нам только в девятом часу. И один из самых жутких и суетных дней моей жизни начался с того, что мы с Джеком торопливо влезли в собственную одежду, натянули сапоги и без всякого завтрака бросились в конюшню. Когда мы выехали на Устричную, вдоль улицы уже выстроились ожидавшие короля солдаты в ярко начищенных шлемах со сверкавшими алебардами в руках. У пристани стояла роскошная крытая барка с дюжиной гребцов. В море замерли в ожидании корабли, на грот-мачтах которых полоскались огромные вымпелы тюдоровской, белой с зеленым расцветки, никак не меньше восьми десятков футов длиной.
Чтобы сэкономить время, мы избегали главных улиц и проехали к воротам задворками, мимо городских полей. Было прекрасное летнее утро. Суббота, 18 июля. Повсюду возле своих палаток ожидали солдаты в шлемах и джеках, а иногда в бригандинах, а капитаны верхом на конях в начищенных панцирях и шлемах с перьями смотрели на дорогу, напоминая мне о том первом смотре, происшедшем месяц назад в Лондоне.
— Неужели король проедет и здесь? — поинтересовался Барак.
— Я бы сказал, что он проедет по Хай-стрит. Однако все должны быть готовы приветствовать короля.
— Ох, дерьмо! — выдохнул мой спутник. — Посмотри-ка!
Он указал на бородача, стоявшего навытяжку возле конного капитана с алебардой в руках, напыжившись от собственной важности.
— Гудрик! — пробормотал я.
Барак отвернулся от герольда, столь усердно пытавшегося забрать его в армию, и мы торопливо проехали мимо.
Площадь перед городскими воротами, к которой сходились многочисленные улицы, была полна народа. Многие торговцы, судя по тому, как они возвышались над толпой, были верхо́м. Они пытались пробиться к воротам, но солдаты оттесняли их назад.
— Сегодня я должен привезти в город пять телег с зерном! — кричал краснолицый мужчина. — Я должен выехать из города, чтобы встретить их на дороге!
— Дорога свободна только для короля. Пока он не въедет в город, никого не пропустят через ворота. Он вот-вот будет здесь.
— Проклятье! — выдохнул я. — Давай-ка отъедем подальше, поглубже в толпу.
Я попытался развернуть Нечета в обратную сторону, однако люди уже слишком тесно окружили нас.
— Едет! — крикнул капитан, стоявший у ворот. — Всем оставаться на местах!
И мы стали ждать. Посмотрев вдоль Хай-стрит, я заметил за цепочкой солдат лица сотен горожан. Некоторые из них держали в руках английские флаги. Пестрые и яркие гобелены и ковры свисали из окон вторых этажей, а кое-где люди даже стояли на крышах. Оглянувшись назад, я увидел позади себя, на краю толпы сидевших верхом Эдварда Приддиса и его отца. Они смотрели на меня: младший Приддис — невозмутимо, а сэр Квинтин — с нескрываемой злобой. Отвернувшись, я бросил взгляд на городские стены, где толпились солдаты, и похлопал Нечета по холке: как и многие другие лошади, он занервничал в плотной толпе.
Сложив ладони чашечкой у рта, военный, стоявший на стене крикнул:
— Едет!
Солдаты разразились приветствием, а я снял шапку и прикрыл ею лицо. Раздался ритмичный топот, и в город промаршировала сотня пикинеров. За ними въехала группа придворных, в атласе и мехах, и среди них — Рич. А затем появилась впечатляющая фигура самого короля. Гигантского коня его покрывало целое поле златотканой парчи. На самом же Генрихе было отороченное мехом алое одеяние, усыпанное поблескивавшими на солнце самоцветами, а голову его прикрывала черная шляпа с белыми перьями. Когда я видел его величество четыре года назад, он был уже велик телом, но теперь сделался просто огромен, и ноги его в золотых штанах торчали бревнами у боков лошади. Рядом с ним ехал лорд Лайл, такой же суровый, каким он был у Божедома, и еще один рослый мужчина. Я узнал у нем герцога Саффолка, которого помнил еще по Йорку. Борода его теперь сделалась длинной, раздвоилась и поседела: он превратился в старика.
На улицах раздались радостные крики, прогремела в приветственном салюте пушка на Камбере. Я рискнул взглянуть на лицо короля, проезжавшего в пятнадцати футах от меня, и не сумел отвести взгляд, настолько изменился он по сравнению с тем, каким был четыре года назад. Глубоко посаженные маленькие глаза, крючковатый нос и маленький рот теперь окружал квадратный воротник жира, как бы вдавившего лицо его величества в середину головы. Жидкая борода его почти полностью поседела. Впрочем, он улыбался и даже начал махать приветствовавшей его толпе, оглядывая ее резким взглядом крошечных глаз. Мне показалось, что на этой гротескной физиономии я прочитал боль и усталость, а также еще кое-что. Страх? Хотелось бы знать, не случалось ли этому обладателю титанического самомнения по мере приближения французской армады задумываться над тем, что может произойти дальше? Или даже, быть может, задавать себе вопрос: «Что я наделал?»